Главная контора Моллера помещалась на Банде, в одном из величественных, массивных зданий с колоннами и парадным фронтоном, которые составляли своеобразную красоту знаменитой шанхайской набережной. И снова, едва Гога оказался внутри, в огромном холле с полированным мраморным полом и опять же колоннами, неуверенность охватила его. Но он уже начал привыкать к этому ощущению и, частично подавив его в себе, поднялся на указанный ему этаж.
Тут его ждала неожиданность. На лестничной площадке, на которую выходили коридоры из обоих крыльев здания, стояли несколько молодых людей, все русские и двое из них даже знакомые. Оказалось, что они тоже пришли в надежде получить работу, правда, претендовали на любую: охранников на пароходах, ночных сторожей, прорабов или десятников на какой-нибудь стройке. У тех, которые знали Гогу, при виде его на лицах выразилось удивление — ведь им было известно, что он получил высшее образование, значит, имеет основание претендовать на лучшую работу. Он и претендовал, но ему казалось неудобным пройти прямо в контору, когда все эти молодые люди стоят здесь. И Гога тоже остановился и вступил с ними в разговор. Выяснилось, что они ждут кого-то, кто должен объявить, есть ли свободные вакансии и какие именно. Ясно было, однако, что это не те места, которые могут интересовать Гогу. Поэтому, постояв еще немного, он все же прошел в левый коридор, где у первой же двери столкнулся со своим знакомым по футбольным соревнованиям неким Осетровым, который, однако, чтоб его фамилия звучала менее по-русски, писал ее через латинское дубль-ве и произносил соответственно: Осетроу. Гога таких терпеть не мог, и потому они, хотя не раз играли друг против друга, приятельских отношений не установили, а лишь раскланивались при встречах. Сейчас Гога вспомнил, что Осетров занимает у Моллера важный пост и мог бы оказаться весьма полезным, если б захотел. Но захочет ли? Выбора не было, и Гога, улыбнувшись (и казня себя за эту улыбку), поздоровался с ним. Осетров — человек лет тридцати, чопорный, очень подтянутый, с рыжеватыми усами щеточкой, на манер английских военных, ответил сухо и почти не задержавшись выслушал Гогин вопрос о работе.
— No, I don’t think we have anything for you, — отрицательно покачав головой, проговорил он, продолжая двигаться в глубь коридора. Он шел, глядя прямо перед собой и больше ни разу не взглянул на Гогу. — You should apply to this department[57]. — И он коротким кивком указал Гоге на дверь, мимо которой они как раз проходили.
Гога остановился в растерянности, чувствуя, что кровь приливает ему к лицу и оно буквально пышет жаром. «Опять мордой об пол», — мысленно повторил он где-то слышанное выражение. Для того чтобы получить такой ответ, совсем не обязательно было услышать его от знакомого.
— Ну что? Что он сказал? — окружили Гогу молодые люди на площадке, но Гога чувствовал себя, как в тумане. Ему было стыдно, словно он совершил какой-нибудь недостойный поступок, хотя ни в чем перед ними не был виноват, а перед Осетровым тем более. Он стоял, никого не слыша и ничего не замечая, и лишь старался взять себя в руки. Когда ему наконец это удалось, он решительно сказал себе: «Все! Больше никуда не пойду! Хватит унижений!» И эти категоричные, беззвучные выкрики, хотя в глубине души он понимал их вздорность, вернее, невозможность осуществить, немного успокоили его. Он сел в трамвай и поехал на французскую концессию.
Путь был неблизкий, занимал около часу, и за это время Гога совсем остыл, но, пытаясь выдержать марку, продолжал говорить себе, что больше никуда не пойдет. Но теперь уже он хотя бы признавал, что и сидеть сложа руки невозможно. Надо найти какой-то другой вариант. Он перебирал все возможности и вдруг наткнулся на одну, действительно стоящую: Крысинский! Вот к кому надо обратиться, вот кто может помочь и захочет помочь. Как это раньше не пришло в голову?
Крысинский — видная фигура в местном обществе, занимает крупный дипломатический пост, человек, как говорят, очень состоятельный и с большими связями. К нему обратиться не стыдно, тем более после такого успеха именно по его предмету.
На следующий день, выждав, когда жара чуть-чуть спала, Гога отправился к своему бывшему профессору. Для такого случая он надел свой лучший летний костюм из недавно вошедшего в моду белого до голубизны shark-skin’а. Крысинский жил не близко, в фешенебельном резидентском районе концессии, занимая небольшую виллу, окруженную садом. Поскольку никакой общественный транспорт туда близко не подходил, Гога взял у соседа велосипед.
57
— Нет, я не думаю, что у нас есть что-нибудь для вас. Вам следует обратиться в этот отдел