На следующий день в церкви на Рю Корнель высокий чернобородый митрофорный протоиерей отец Михаил отслужил панихиду. Небольшой храм был полон. Пришли все грузины, много русских, украинцев, армян. В ограде стояли евреи и татары. Отец Михаил говорил трогательно и проникновенно, после уже, в притворе, подошел и благословил Гогу.
Подходили и пожимали ему руку многие знакомые и незнакомые, и Гоге было приятно, что так много людей явилось почтить память его отца, хотя тоска невыносимым грузом давила на сердце. Подошел к нему неожиданно оказавшийся тут же старик Гурвич и, сжав обе его руки повыше локтей, сказал тихо, как будто поверял сокровенную тайну:
— Я знал вашего отца. Это был человек. Для него не было ни эллина, ни иудея.
«При чем тут эллины?» — подумал было Гога, но вспомнил, что это слова из Священного Писания. И из всего, слышанного в тот день, они запомнились Гоге лучше всего.
ГЛАВА 13
Навеки ушел отец. Снесли на кладбище Луарсаба Пулария. Уплыл в безвозвратное прошлое университет. Переворачивалась страница за страницей, и хотя были эти страницы далеко не равноценны по своему значению и не одинаковы по содержанию, все вместе они выводили Гогу в иную сферу жизни. Начиналась ее новая глава.
Последняя ниточка, связывавшая с прошлым, проявилась в виде короткой официальной повестки из ректората университета, предлагавшей явиться за получением соответствующих документов.
Совсем другим человеком подходил Гога к воротам, на которых золотыми буквами по-французски и по-китайски было написано: «Университет «Аврора» и чуть ниже девиз — «Per Auroram ad lucem»[61].
Гога даже привычный маршрут изменил: не через калитку, выходящую на Рю Массне, которой, к неудовольствию администрации, упорно пользовались студенты, а через главный вход вошел он на территорию. Было приятно узнать, что в связи с ремонтом административного корпуса ректорат вернулся в прежнее помещение, то самое, в которое пять лет тому назад, сопровождаемый Михаилом Яковлевичем, входил он с таким благоговейным трепетом.
И в затененной мощными елями небольшой канцелярии стоял все такой же умиротворяющий полумрак, и все так же, словно шмель, жужжал невидимый вентилятор, и даже как будто в открытое окно доносился все тот же слабый и нежный запах цветов с недалекой клумбы. И — главное — за барьером сидел тот же круглоголовый, коротко остриженный китаец-секретарь в очках и монашеской рясе, которого Гога когда-то принял за отца канцлера.
Со странным чувством смотрел Гога на этого человека. Подумать только, пять лет миновало, целая эпоха! Он, Гога, явился сюда совсем мальчиком, вчерашним гимназистом, а сейчас он уже взрослый, многое познавший в жизни человек.
Сколько событий произошло в его жизни, да и вообще в мире, а монах даже не изменился ничуть и все так же сидит на своем месте. Какую же веру — незыблемую, неподвластную ни сомнениям, ни искушениям, надо иметь, чтоб вот так, не требуя ничего для себя лично, посвятить жизнь маленькому, незаметному, но полезному людям делу! И Гога почувствовал, как в нем поднимается какая-то лучезарная волна уважения к этому тихому, смиренному брату Луи.
Оказалось, что монах помнит фамилию Гоги, и в несколько минут все документы: диплом об окончании университета, гимназический аттестат зрелости, эти годы хранившийся здесь, и какие-то еще бумаги, на которые Гога не взглянул, были аккуратно уложены в красивую картонную папку с тисненым гербом университета и переданы Гоге вместе с пожеланиями счастья и благополучия.
— Отец ректор сейчас у себя. Вам не угодно будет зайти проститься с ним? — учтиво осведомился брат Луи.
В который раз Гога упрекнул себя в недогадливости, в том, что упускает из виду само собой разумеющиеся вещи.
— Да, конечно! — ответил он оживленно, чтоб создать впечатление, что и без напоминания сделал бы это.
Отец Жермен принял Гогу очень приветливо и впервые пригласил сесть, как бы подчеркивая этим, что теперь они переходят на равную ногу.
— Вы приходили за документами? — спросил ректор.
Хорошо было бы ответить, что пришел нанести прощальный визит и поблагодарить за все, но, как всегда, Гога не чувствовал себя способным кривить душой перед этим проницательным и благородным человеком. И потому Гога ответил так, как было на самом деле:
— Да, отец мой.
— Получили все?
— Да, отец мой.
Ректор бросил быстрый, но внимательный взгляд на Гогу.