Какой же выход? Невозможно так жить. Не могу я так и не хочу. Эта жизнь не достойна уважающего себя человека. А ты уверен, что имеешь право на самоуважение? Что ты такого сделал в жизни, чтоб претендовать на уважение? Гога погрузился в раздумье. Он старался как бы извне оценить себя, перебирая события, эпизоды, разные обстоятельства своей жизни. Набиралось немало положительных «не», и только. И что же, разве то обстоятельство, что он никогда не доносил, не предавал друзей, не воровал, не обольщал чистых девушек, не трусил (а вернее, умел не проявлять внешне своего страха, когда случались такие обстоятельства), не интриговал — делает тебя таким человеком, что уж и почет тебе и уважение? А где же твои добрые дела? Где проявления доблести, активной доброты, сострадания к несчастным, внимания к старшим?
Гога продолжал перебирать мельчайшие детали своей жизни и мало, очень мало находилось таких фактов, которые можно было бы засчитать себе в актив. Да и столь мелки были эти факты, что стыдно было даже засчитывать их по ведомству добродетели. Тут ему пришло в голову соображение о том, как нелегко совершить какое-нибудь доброе дело.
Он мысленно оглядывал и перебирал возможности. Ну вот улица, вот я иду по ней. Повсюду люди. Среди них есть счастливые (но есть ли? скорее — удовлетворенные, временно удовлетворенные своим минутным положением), есть — несчастные. Большинство же вроде меня, ни рыба ни мясо. Итак, иду я по улице и хочу совершить доброе дело. Я дал себе зарок ежедневно совершать хотя бы одно доброе дело. Какие же возможности у меня? Вот сидит нищий — подай ему! Но дальше сидит другой нищий, а потом еще и еще. Разве возможно подать всем нищим в Шанхае? И сколько же ты можешь им уделить? У тебя ведь и у самого не густо и надо подкопить денег, скоро приезжают мама, бабушка, брат. И к тому же разве своим подаянием ты можешь вывести этого несчастного из его бедственного положения? Другое. Вон идет старушка и несет что-то тяжелое. Помочь ей донести тяжесть до дому? Но тогда опоздаешь туда, куда сам направлялся. Да и как посмотрит старушка, если к ней вдруг подойдет иностранец и захочет взять из ее рук тяжелый тюк, даже объясняя ей, для чего он это делает? Ведь китайцы, особенно простые, не без основания привыкли считать, что в их бедах виноваты иностранцы. Третье. Вот полицейский дал затрещину рикше. Заступиться? А полицейский скажет: «Ступай, любезный, своей дорогой и не суйся не в свое дело!» И ведь прав будет! Потому что если б не он, быть бы бестолковому рикше вместе со своим пассажиром под трамваем…
Да, не слишком богатый ассортимент предоставляет жизнь человеку для проявления его добродетелей. Выбор злых, неправедных дел куда разнообразней.
Гога оборвал ход своих мыслей. На что я трачу время? Разве это добрые дела — те, о которых я сейчас думал? Это вроде лузганья семечек, бойскаутизм. А где же большие дела? Где геройство, подвиги, самопожертвование? Их не видно. Они есть, ведь идет же война, она переместилась в глубь Китая — там и совершаются подвиги, там люди могут проявить героизм. Но эти возможности — вне пределов твоего достижения, ты для обеих сторон — чужой. Хотя твои симпатии безраздельно на стороне тех, кто защищает свою землю, им ты тоже не нужен. Ты и для них — чужой. Приди к китайцам и скажи, что ты хочешь помогать им в их праведной борьбе, на тебя посмотрят с удивлением и недоверием и, наверное, скажут: благодарим за добрые чувства, но нам ваши услуги не требуются. Ну как-нибудь помягче скажут, китайцы — народ учтивый.
Идут столкновения и в Приморье. Бои на высоте Чанкоуфын[64]. Там советские, кажется, хорошо обломили япошкам. Молодцы! Хоть кто-то им набил морду. Вот быть бы командиром Красной Армии и взять в плен японского офицера… Какая странная мысль! А впрочем, такая ли уж странная? Двоюродный брат Автандил, тот, что в Батуми живет, вполне может оказаться в Красной Армии и служить в Приморье.
Да, но он родился на родине, у него своя страна есть, а у тебя?
Последнее время, о чем бы серьезном ни задумался Гога, он неизменно возвращался к этой мысли. Грузия оставалась мечтой, прекрасной и недоступной, как всякая мечта. Еще в Харбине Грузинское общество с его бородатыми стариками в черкесках, ведущими размеренную беседу по-грузински, с традиционными вечерами в день Святой Нины могло казаться уголком Грузии на чужбине, а здесь и два-то раза в год всем вместе собраться трудно. Один живет в одном конце города, другой — в другом, кто работает днем, кто — вечером, а с работы здесь не отпросишься, это тебе не патриархальный Харбин. Здесь на американский лад: платят хорошо, но уж и работу подавай.