Гога опустил плотную штору, после чего Вэй почувствовал себя свободнее.
В Китае при встрече со знакомыми задается много вопросов: о здоровье, о делах, о родственниках, даже если вы не знаете, из кого состоит семейный круг вашего собеседника, но переходить сразу к главному вопросу, послужившему причиной встречи, не принято. Это должно сделать то лицо, которое явилось инициатором встречи, или старше по возрасту.
По такой схеме и развивалась беседа Гоги с Вэем. Лишь за третьей пиалой чая (Гога козырнул перед гостем и соответствующей сервировкой, и умением заваривать) Вэй, сделав предварительно небольшую паузу, чтоб дать понять, что именно сейчас он перейдет к делу, заговорил:
— Вас, наверное, удивил мой сегодняшний бесцеремонный звонок. Я чувствую себя очень виноватым.
— Нет, почему же, — не совсем искренне ответил Гога. — Я очень рад встрече, а то я как-то растерял всех своих университетских друзей.
— Я больше в университете не учусь, — сказал Вэй и, в ответ на удивленный взгляд Гоги, добавил: — Да, всего год мне оставался.
«Почему?» — едва не вырвался у Гоги естественный вопрос, но что-то его удержало. В тоне Вэя слышалось сожаление.
— Пока обстоятельства не позволяют. Может быть, когда-нибудь позднее…
Гога слушал и, не зная, что сказать, кивал головой просто из вежливости. Вэй все не переходил к делу. Наконец после еще одной паузы он заговорил полувопросительно и вкрадчиво:
— Вы, кажется, несете дежурства на участке Фош?
— Да, — ответил Гога и с улыбкой добавил: — Вношу свою лепту в оборону французской концессии.
— Вы друг китайского народа. Мы помним вашу самоотверженную работу в госпитале.
«Кто это: «мы»?» — хотелось спросить Гоге, но он снова воздержался, тем более что слова «самоотверженная работа» покоробили его. К чему такое преувеличение? Просто помогал, чем мог. А мог очень мало. Так он и сказал вслух.
— Но другие ваши иностранные коллеги и этого не сделали, — настойчиво возразил Вэй.
«И ведь верно! — первый раз пришло в голову Гоге. — А могли бы. Хотя бы тот же Стольников. В госпитале тогда так не хватало врачей».
А Вэй продолжал, по-прежнему осторожно, однако оставив свой приподнято-куртуазный тон:
— Мне поручили выяснить, могли бы вы оказать нам услугу. Пожалуйста, не стесняйтесь, если найдете, что не можете. Будем тогда считать, что разговора не было. И моего визита к вам — тоже…
— Что именно я могу для вас сделать? — спросил Гога, сам не зная точно, кого именно представляет Вэй, но догадываясь.
— Пропустить двух человек на французскую концессию из западной зоны.
— Но для этого я вам не нужен. — Гога даже разочарование испытал. — Все улицы на границе с зоной днем открыты.
— Совершенно справедливо. Но многих подвергают обыску. И порой задерживают.
Гога понял, что те двое будут иметь при себе оружие, потому что французы, заботясь о спокойствии на концессии, искали у подозрительных лиц только оружие, да еще опиум, другое их не интересовало. Гога, усмехнувшись, вспомнил основной принцип работы старшего инспектора Бонишона: «Pas d’histoires!»[81]
— К тому же было бы желательно, — все тем же вкрадчивым тоном продолжал Вэй, — пройти ночью.
— Вот это сложнее. — Гога задумался.
На ночь улицы, соединяющие концессию с оккупированной японцами зоной, переданной ими под контроль марионеточной администрации, перегораживались козлами из колючей проволоки. Там бессменно дежурили низшие чины французской полиции — китайцы или тонкинцы, а на главных пунктах — и чины вспомогательной полиции. Проскользнуть незамеченным было невозможно. А сделать что-то надо, не отпускать же Вэя ни с чем.
— Когда им надо пройти? — спросил Гога наконец.
— Чем скорее, тем лучше.
— Так. Тогда послезавтра. Я как раз дежурю. Только надо не очень поздно, пока есть еще пешеходы. К тому же мое дежурство заканчивается в полночь.
И Гога посвятил Вэя в несложный, но вполне эффективный план.
На прощание, желая разрядить напряжение этой встречи, Гога, уже в передней, сказал ему полушутливо:
— Только Ван Цзинвэя не убивайте. А то будут у нас у всех большие неприятности.
Но Вэй воспринял эти слова всерьез. Уже переступая порог, он обернулся и твердо сказал:
— Ван Цзинвэй своей участи не избежит. В должное время.
Эти слова в устах всегда мягкого, деликатного Вэя Лихуана прозвучали приговором, не подлежащим обжалованию.