Гоге теперь было даже жаль его, и он в последний час дежурства стал особенно любезен с Батлером — чтоб сделать ему приятное, позволил расписываться в служебных книжечках постовых полицейских, возвышая его тем самым в глазах азиатского персонала.
ГЛАВА 3
Когда Гога приехал домой, Вера Александровна уже спала. Она по-прежнему ложилась рано, а бабушка Тереза и того раньше. Владика еще не было — пошел, наверное, на последний сеанс в кино. Жаль. О том, чтобы самому лечь спать, и речи быть не могло. Хорошо было бы посидеть, поговорить с братом. Все-таки очень уж велик соблазн рассказать ему о сегодняшнем.
До сих пор в жизни Гоги не было никаких секретов, и он не знал, умеет ли их хранить, но считал такое умение обязательным для мужчины.
Притворив дверь в спальню, чтобы не побеспокоить спящих, Гога зажег свет в столовой и под термосом с горячим кофе, который вместе с бутербродом всегда оставляла ему Вера Александровна, увидел бумажку. Крупным, прямым почерком Коки, с нажимом и не без орфографических ошибок было выведено:
«Гога! Куда ты пропал? Забыл, что у Сергея день рождения? Мы — в «Лидо». Ждем тебя. С нами very pretty girls[82]. Приезжай!»
Гога бросил взгляд на часы: четверть первого. В другом случае он бы не подумал откликнуться — поздно. Однако сегодня призыв неугомонного Коки заставил его задуматься. Устать он сегодня не устал, а жажда активности, подъем продолжали владеть им.
Переодеться, взять такси — и к часу можно быть в «Лидо». К тому же сегодня суббота, все кабаре работают до трех ночи, а некоторые и позже. И завтра — спи сколько влезет. Решено.
Быстро сменив форму на элегантный бежевый костюм, повязав темно-коричневый галстук (подарок Жаклин!), слегка опрыскав себя одеколоном (водилась за ним такая слабость), Гога через четверть часа уже мчался на Баблинг Велл род. Тротуар у «Лидо» был освещен неестественным багровым светом неоновых трубок. Представительный красавец-индус, швейцар заведения, в расшитой золотым позументом ярко-синей форме, делавшей его похожим на опереточного генерала, беседовал с индусом-полицейским в тюрбане.
Рикш, вечно толкущихся около подъездов ночных баров и кабаре, не было. Публика, посещавшая «Лидо», ими не пользовалась. Сюда приезжали или, как Гога, на такси, или на собственных машинах. Они и стояли, растянувшись вдоль тротуара вереницей до самого кинотеатра «Гранд».
Гога расплатился с шофером и, кивнув распахнувшему перед ним широкую дверь швейцару, опустил ему в карман серебряную мелочь. Индус браво козырнул и осклабился.
Подымаясь по лестнице, Гога не преминул взглянуть на себя в зеркало и, что редко с ним случалось, в целом остался собой доволен. В новом, хорошо сшитом костюме он выглядел более стройным, чем был на самом деле. Вот бы росту еще сантиметра три прибавить! Но сегодня никакие недостатки собственной внешности не могли испортить Гоге настроения.
Из зала доносились звуки громкой музыки, здесь играл один из лучших джазов города, составленный из русских музыкантов. Лидер оркестра — Серж Эрмолл, а попросту — Сережка Ермолов, лысый, некрасивый, но по-своему привлекательный, вытягивая из трубы немыслимую ноту, тем не менее заметил Гогу и дружески ему подмигнул.
— Hey, George! Here we are![83] — услышал Гога откуда-то слева пронзительный, различимый среди любого шума голос Коки. Он посмотрел в ту сторону.
Из полутьмы зала ему весело махал рукой Сергей Игнатьев. Довольно неожиданно для Гоги за столом оказался и Жорка Кипиани.
Тут же кудахтал на своем птичье-английском языке целый выводок девушек, хорошеньких и даже разномастных, но каких-то таких, что их трудно было отличить одну от другой. Кокин стиль: «pretty, slender and willing»[84].
Гога подошел. Его весело приветствовали и усадили рядом с миловидной евразийкой. Назвала она себя не то Нелли, не то Долли, но это было неважно. Позднее выяснится. Именинник Сергей в белом смокинге («Рановато, — подумал Гога, — но допустимо — сезон весенних скачек уже открылся») и черных брюках с атласными лампасами пребывал в своем обычном благодушном настроении. Кока был слегка навеселе, но притворялся сильно выпившим, а Кипиани, в этой англоязычной компании чувствовавший себя явно не в своей тарелке, обрадовался появлению Гоги и тут же, налив джину себе и ему по полной стопке и чокнувшись с ним, свою опорожнил до дна.
— Что же ты так поздно? А мы тебя дома ждали, — спрашивал Игнатьев.
— Я же дежурил сегодня.
— А нельзя было перенести?
— Ну как перенесешь? Неудобно.