— А пустят?
— Пустят, почему же нет. Газеты прямо на стойке лежат. И спрашивать никого не надо. Бери и читай.
Несколько дней понадобилось Гоге, чтобы психологически подготовиться к посещению шанхайского отделения ТАСС. Как его там встретят? Не попросят ли удалиться?
Но все оказалось просто. Он вошел в просторное помещение на четвертом этаже, в котором находилось человек десять сотрудников, из них трое китайцев. Дробно стрекотали пишущие машинки, из ритмично постукивавшего телеграфного аппарата выползала, змеевидно извиваясь, узкая бумажная лента.
На одной стене висел портрет Сталина, на противоположной — Ленина, в простенке еще портрет, поменьше, — кажется, Ворошилова. На широком барьере, разделявшем комнату на две неравные половины, лежали подшивки «Правды», «Известий», еще какие-то издания. Но «Красного спорта» Гога не заметил. Он начал перелистывать «Известия». Из глубины комнаты к нему приблизился невысокий человек средних лет в темно-синем, не по жаркому сезону костюме:
— Вы кого хотите видеть?
Гога смутился, но не очень: он был готов к подобному вопросу.
— Никого. Я только хотел почитать газеты. Можно?
— Пожалуйста, — ответил человек, сделав легкое движение рукой и плечами, и, больше уже не проявляя интереса к посетителю, отошел в глубину комнаты.
Как и в ту ночь, когда Вовка Абрикосов дал ему читать «Думу про Опанаса», газета производила странное впечатление: мелкие спокойные заголовки, много внимания вопросам, о которых в местных газетах вообще никогда не писали: об урожае, о промышленном производстве и еще на какие-то совсем уже скучные темы. «Что у них, никаких происшествий не бывает? — недоумевал Гога. — Не грабят, не убивают, дома не горят, люди не разводятся? А может быть, так и есть. Там ведь жизнь совсем другая. Богачей нет, значит, и грабить некого. Да, но все остальное?..»
Самой интересной была четвертая страница. Там печатались политические новости, тоже очень коротко, сухим, казенным языком, но строго и деловито. Такой тон вызывал доверие.
«Интересно, что они пишут о столкновении на Номохане[90]?»
Японцы каждый день сообщали, что сбивают десятки советских самолетов. Гога догадывался, что это преувеличение, но все же было неприятно. Ведь советская авиация в последнее время достигла таких успехов. Даже «Шанхайская заря» и «Слово»[91] писали о замечательных перелетах Громова, Чкалова и вот совсем недавно Коккинаки. Фамилия, похожая на грузинскую — Канделаки. Вот бы оказался грузином! Коля Джавахадзе говорит, что среди грузин обязательно должны быть хорошие летчики. Авиация — в характере грузин. И такие неудачи в Монголии. Где же сообщение о Номохане? А, вот оно. Но у них здесь говорится: Халхин-Гол. Странно, а впрочем, какая разница, ясно, что речь идет о номоханских столкновениях. Небольшая информация на две колонки. Тут цифры совсем другие: японских самолетов сбито или повреждено семь, своих потеряно четыре. Это больше похоже на правду. Стало как-то легче на душе.
Гога стал регулярно заходить в ТАСС и уже обменивался поклонами с человеком в синем костюме. Тот носил теперь светлые брюки и белые сорочки: шла вторая половина июня, жара была в полном разгаре.
Как-то, перелистывая подшивку «Правды», Гога на той же четвертой странице наткнулся на малоприметный заголовок: «На первенстве СССР по футболу» — и в тексте прочел следующее:
«Тбилиси, 13 мая. Вчера здесь состоялся календарный матч в счет розыгрыша первенства СССР по классу «А» между местными динамовцами и их московскими одноклубниками. Со счетом 4:1 победу одержали тбилисцы».
Бог ты мой! Тбилисцы! Выиграли у московского «Динамо», у чемпионов страны! В Грузии есть первоклассная футбольная команда! Какое счастье, какая гордость! А мы киснем здесь в Шанхае черт знает для чего. Живем — ни Богу свечка, ни черту кочерга. Как бы узнать подробности игры? Где у них этот «Красный спорт», никогда его нет на барьере! Гога огляделся и встретился глазами со своим знакомым. Выражением лица Гога дал понять, что хочет что-то сказать. Тот подошел.
— Вы меня извините, пожалуйста, что я вас отрываю… Я только хотел спросить, нет ли у вас «Красного спорта»? За май месяц…
Человек за барьером улыбнулся:
— Что, болеете за своих?
Гога впервые услышал этот термин «болеть за …», но сразу его понял, он был в духе русского языка. И потому Гога лишь спросил с удивлением:
— А откуда вы знаете, кто для меня свои?
— Знаю. Я вас видел, когда вы играли с нашей командой.
— С «Веселыми ребятами»?