Это вызывало раздражение даже у людей, отнюдь не относившихся к числу сторонников СССР, таких, например, как Коля Джавахадзе, а о Гоге и говорить нечего. Его бесило высокомерие иностранцев, проявлявшееся даже на таком уровне.
— Ну, хорошо, — говорил он как-то матери за вечерним чаем. — Они пренебрегают нами здесь, в Шанхае, потому что мы бесправны, нам некуда деться и нет выбора. «Или получай меньшее жалованье и довольствуйся низшей должностью, или ступай на все четыре стороны. На твое место всегда найдем другого. У нас здесь — все, у тебя — ничего!» Это понятно. Неблагородно, низко даже, но понятно. Но как они смеют так держать себя по отношению к СССР? Они что, собираются справиться с Германией без советских?
По вопросам политики, а они в эти месяцы не могли не привлекать внимания, между Гогой и Верой Александровной существовало полное единство взглядов, и это их очень сближало. Возрождалось то взаимопонимание, которое когда-то оказывало столь благотворное влияние на духовное развитие Гоги.
Присутствовавшая при разговоре бабушка Тереза, несмотря на свой преклонный возраст сохранявшая ясность мышления и чутко реагировавшая на происходящие в мире события, спросила о том, что ее затрагивало ближе всего:
— Як ты мыслишь, Веруся, цо бендзе доперо? Я бардзо боеше за Жечь Посполиту.
— Я тыж боеше, мама, — отвечала Вера Александровна. — Бардзо велька сила у тэго Гитлера.
— То ниц, то ниц, бабушка, еще Польска нэ сгинела![93] — бодро успокоил старушку Гога и, так как знаний польского языка ему не хватало, то, перейдя на русский, добавил: — Это им не чехи, которые выстрела не сделали в свою защиту. Поляки будут биться до последней капли крови!
— О то я тэго боеше![94] — тяжело вздохнула бабушка Тереза.
Гога знал, что в польской армии служит немало его соотечественников и что грузины — единственные неполяки, которые в польской армии имеют право на офицерские звания. И снова мучительная мысль: «А я здесь торчу, без смысла, без цели» — пронзила его сознание. Что делать с собой? Как найти путь в жизни, который приносил бы удовлетворение?
В душе зияла голодная пустота, которую нечем было заполнить. Тянуло к Жене Морозовой, но тут Гога испытывал внутреннее торможение. Женя с первого момента, когда он совсем еще ребенком увидел ее на даче в Эрценцзянцзы, вызывала в нем чувства, природу которых он сперва не понимал, потом стыдился, потом считал греховными.
Прощаясь в первый вечер, Женя дала ему свой телефон, сказала, чтоб звонил, и Гога не раз подумывал об этом, но что-то его сдерживало.
Но однажды Женя проехала мимо него в рикше на Авеню Жоффр и приветливо помахала рукой, а потом руками показала, чтоб позвонил. Но Гога даже не обрадовался — это случилось в один из тех дней, когда свет ему был не мил, сам себе он представлялся никчемным и ничтожным и в нем моментами даже возникала мысль: «А не покончить со всем этим раз и навсегда?» В такие дни Гога поглядывал на свой казенный браунинг, как бы у него ища ответа. Но эти мгновения слабости были непродолжительны, потому что Гога по натуре был слишком жизнелюбив, и какая-нибудь приятная встреча, интересная новость или благосклонная улыбка красивой женщины мгновенно возвращали ему жажду любить и негодовать, мыслить и чувствовать, словом — жить.
Неожиданно для него самого у Гоги начали писаться стихи. Чем более смутно было у него на душе, тем сильнее тянуло его к бумаге, тем непроизвольнее складывались в нем строки, иногда прямо на улице. И каждый раз он оставался неудовлетворенным. Не знал еще тогда Гога, что почти никогда ни одно занесенное на бумагу слово не удовлетворяет человека, серьезно относящегося к своему творчеству, а объяснить ему это было некому. Не явишься же со своими стихами в Чураевку, которая, прекратив существование в Харбине, возродилась в Шанхае, в Чураевку, где сидят такие поэты, как Ганна Мартинс, Петеревский, Шопотов. Кто ты такой, чтоб отнимать у них время? Прочесть Коле Джавахадзе? Тот хорошо чувствовал и любил русскую поэзию. Именно поэтому Гога был не в силах открыться ему. Коля всего Гумилева знает наизусть, Блока боготворит, а ты со своими беспомощными строками полезешь?
Вот кому бы он прочел свои стихи без колебания, так это Вовке Абрикосову — человек добрый, понимающий, сам пишет хорошо. Но Вовка совершенно пропал из виду, и Гога даже не знал, в Шанхае ли он.
Большинство своих стихов Гога, записав и перечитав, тут же рвал и выбрасывал, но некоторые, отлично видя их слабость, все же почему-то жалел уничтожать, а продолжал хранить в ящике стола, никому не показывая. Что это было? Столь ли свойственная неискушенному литератору приверженность к собственному тексту? Или тайная, даже самому себе не раскрываемая надежда, что, может быть, это не так уж бездарно?
93
— Что ты думаешь, Веруся, что теперь будет? Я очень боюсь за Польшу.
— Я тоже боюсь, мама. Очень уж большая сила у этого Гитлера.
— Ничего, ничего, бабушка, еще не погибла Польша!