— И очень глупо делают! — процедил сквозь зубы Родин.
— Не глупо, Вова, не глупо, — Стольников был близок с Родиным и называл его уменьшительным именем, чего другим Родин не разрешал. — Не боятся выслушать твое мнение тогда, когда уверены в правоте собственного. Свобода совести — свидетельство силы, а не слабости.
— Сила не в этом! — резко возразил Скоблин, и прядь волос, оттого что он тряхнул головой, упала ему на лоб. Привычно быстрым движением руки он убрал ее. — Сила в действии. Вот итальянцы действуют. Им нужна Абиссиния, и они ее возьмут.
— Ну, это мы еще посмотрим! — не выдержал наконец Гога. — Они забыли Адуа?[16]
— Ну, тогда было совсем другое дело. Тогда была слабая королевская Италия. А теперь у них Муссолини!
Всего несколько минут назад Гога и сам думал о Муссолини с почтением, но сейчас имя это стало ему почти ненавистно. Проклятые акулы! Их больше, они сильнее, так надо захватить маленький народ. В этом духе он и высказался.
— Время, когда греки могли победоносно противостоять несметным полчищам Ксеркса, давно миновало. Теперь история делается великими народами, — твердо чеканя слова, парировал Скоблин, который, догадываясь о подоплеке Гогиного настроения, почувствовал к нему неприязнь… — А малые народы пусть не путаются под ногами, если хотят уцелеть.
— Ничего, придет время и малые народы еще скажут свое слово! — воскликнул Гога с горечью тем большей, что сам чувствовал неубедительность своих слов, основанных лишь на эмоциях…
Скоблин пренебрежительно махнул рукой, словно от мухи отмахивался. Это окончательно вывело Гогу из себя, и он, с трудом сдерживаясь, сказал едко:
— Еще надо условиться, что понимать под словами «великий народ».
— Чего там уславливаться. И так ясно, — отрубил Скоблин. Он был достаточно хорошо воспитан, чтобы понимать, что хватает через край, и потому не говорил всего, что ему хотелось, чтобы не доводить дело до ссоры. Но вместе с тем он был слишком негибок в своих всегда крайних взглядах, чтобы, даже сознавая себя не вполне правым по форме, поступиться хотя бы на малую толику содержанием. А Гоге в последних словах собеседника почудился вызов, идущий от высокомерия, и потому он продолжал почти насмешливо:
— Ведь если исходить из твоей логики, Олег, то народ тем более велик, чем больше у него численности. История, однако, дает нам обратные примеры…
— Я же тебе говорю: времена Эллады миновали.
— Но наше время богато примерами. Я вижу больше величия в сербах, геройски сопротивлявшихся огромной Австро-Венгрии, чем в индусах, которых чуть ли не четыреста миллионов, а они подчиняются десяти тысячам английских колониальных чиновников.
Гога закончил фразу и победоносно посмотрел на Скоблина: первый раз за время беседы ему удалось найти убедительный аргумент. Раздражение его сразу улеглось. Это почувствовал тактичный Стольников, до того с интересом, но в последние минуты уже и с беспокойством следивший за спором, и нашел момент подходящим, чтобы закончить дискуссию:
— Да, это вообще вопрос сложный. Многое можно сказать и за и против каждого мнения. Я только хотел…
Но тут его в своей обычной манере перебил Родин, которому просто надоело слушать препирательства Скоблина с Горделовым:
— А какая красивая фамилия — Грациани[17]. Маршал Родольфо Грациани. Здорово звучит, черт возьми!
Бесцеремонность Родина на этот раз оказалась во благо, разговор гладко перешел в другую колею. Стольников, имевший вкус к русской старине и хорошо ее знавший, объяснил, что каждая фамилия что-то означает, а его собственная указывает на боярское происхождение предков.
— Стольником назывался человек, следивший за царским столом. Должность весьма ответственная.
— Наблюдал, чтобы котлеты не пережарились? — усмехнулся Родин.
У Стольникова было хорошее чувство юмора, и к тому же он научился не обижаться на выходки Родина, считая, что язык у него хуже сердца, но что в глубине души Родин не злой человек и к тому же склонный к резким перепадам настроения. Как всякий начинающий медик, Стольников был склонен придавать преувеличенное значение малейшим отклонениям от нормы в людях и потому видел в Родине как бы своего пациента. Он относился к нему с тактичной снисходительностью. Принимая шутку по поводу своей фамилии, он откликнулся:
— Если только котлеты были известны в допетровские времена.
Все заулыбались, и плотная атмосфера счастливо разрядилась.
— Действительно, у всех фамилии происходят от каких-нибудь слов, — удивился этой, по-видимому, впервые пришедшей ему в голову мысли Варенцов, а Гога испугался, как бы ему не задали вопроса, что означает по-грузински его фамилия, — этого он объяснить не мог и скрывал от коллег, что не знает родного языка. Но снова выручил Родин. На него напал один из тех приступов самобичевания, за которые ему многое прощал Стольников.
17