— Цып-цып-цып… Хозяйка пересчитывает своих цыплят.
Стольников, не поворачивая головы, бросил укоризненный взгляд в сторону приятеля, но видно было, что и сам он с трудом сдерживает улыбку. Он сказал еще несколько фраз, когда Боб Русаков, к удивлению многих тоже откликнувшийся на приглашение, в своей простодушно-бесцеремонной манере перебил его с места вопросом:
— А что делать будем в этой… corporation?[19]
Даже в короткой фразе он съехал на английский язык.
Явно почувствовав облегчение, что можно заканчивать свое выступление и переложить груз ведения собрания на другого, Стольников оживленно сказал:
— А вот об этом сообщение сделает Горделов.
Гога встал с нелегким чувством. После складно и солидно говорившего Стольникова читать сейчас по бумажке казалось ему унизительным. Он хотел было попробовать говорить свободно, но почувствовал, что толком не помнит, с чего надо начинать. Обращенные к нему лица мешали сосредоточиться, и, вздохнув, он вынул из кармана заранее подготовленный текст. Получилось неплохо. В сообщении были деловито и ясно изложены соображения участников инициативной группы, чем могла бы заниматься корпорация, упоминались и касса взаимопомощи, и литературный кружок, и намерение ежегодно отмечать студенческий праздник — Татьянин день. В заключение Гога заговорил о необходимости сохранять национальное лицо в этом, стирающем грани космополитическом городе, не денационализироваться, быть патриотами и уметь отстаивать свое достоинство перед иностранцами.
Гога кончил и сел. Ему сдержанно похлопали. И тут неожиданно грянула буря.
Со своего места, не вставая, Скоблин задал вопрос:
— Ты вот сейчас, Горделов, говорил о патриотизме. Какой патриотизм ты имел в виду?
Это был такой внешне нелепый, если учесть все сказанное в докладе, вопрос, что Гога оторопел. Раздражала явная неприязнь Скоблина, причину которой он себе не уяснил. Уверенный, что и другие разделяют его мнение о привычке Скоблина всегда стараться быть колким, Гога пожал плечами и ответил иронически:
— Уж во всяком случае, не о патриотизме голландском.
Гога считал, что этот саркастический ответ поставит Скоблина на место, но никто не засмеялся, никто не улыбнулся даже. Вместо этого среди собравшихся прошло какое-то неопределенное движение.
— Нет, а ты все-таки скажи, о каком патриотизме ты говорил? — настаивал Скоблин.
Гога все еще недоумевал: чего он привязался? Куда клонит? Впрочем, понимание, куда клонит Скоблин, начинало проступать в сознании Гоги, как отпечаток снимка на фотобумаге. Но для того чтобы снимок стал виден отчетливо, нужно иметь время обдумать услышанное, правильно оценив тон Скоблина, момент и место, им выбранные. Этих условий сейчас у Гоги не было. И потому Гога ответил самыми простыми, ближе всего находившимися в сознании словами, которые давали наиболее полный и точный ответ на поставленный вопрос и не включали лишь ту оговорку, которая касалась бы из всех присутствующих лишь его самого. Он сказал:
— О русском патриотизме, конечно. Неужели не ясно?
Гога ждал, что на этом неприятный диалог (неприятный из-за тона, взятого Скоблиным) закончится, и смотрел то на одного, то на другого товарища, ища поддержки. Но все молчали, избегая встречаться с ним взглядами. А Скоблин между тем продолжал свой допрос:
— А ты сам — кто?
— Я?
— Ну да, ты. Кем ты себя считаешь?
— Я — грузин, — все еще продолжая недоумевать, но уже с неприятным чувством отвечал Гога.
— Что значит — грузин? Разве это не все равно что русский?
Скажи такое Public school boy — Гога бы не удивился, но это сказал кто-то из окружения Скоблина, и Гога усмотрел здесь вызов. Но, не желая обострять обстановку, Гога ответил спокойно, стараясь улыбаться:
— То есть как: одно и то же? Русский — это русский, грузин — это грузин.
Подобно всем начитанным и темпераментным юношам, Гога любил спорить и спорил часто еще в гимназии. Но в такой плоскости вести дискуссию ему никогда не приходилось. Самое трудное в споре — быть вынужденным доказывать то, что самому тебе совершенно очевидно.