— Брат мой, не переоцениваете ли вы знания этого молодого человека? — с сомнением, но как всегда душевно, спросил молодого монаха ректор.
— Он знает вопрос лучше меня! — с необычайной для себя горячностью воскликнул отец де Лэф. Как многие, внешне невозмутимые и замкнутые люди, отец де Лэф обладал горячим темпераментом, но обычно держал его в узде. В тех же редких случаях, когда темперамент его прорывался наружу, удержу ему не было. Сейчас был как раз такой случай, и ректор, человек проницательный и тонкий, сразу понял это и решил больше не спорить.
— Ну что ж, раз заслужил — пусть получает.
— Но откуда у него такие знания по истории Ближнего Востока? — не успокаивался отец де Лэф.
— Ну, это очень просто. Он ведь грузин, — объяснил ректор.
— А, тогда понятно, — почти разочарованно протянул отец де Лэф. — Ничего удивительного.
— Тогда, может быть, все же восемнадцать поставим? — с улыбкой спросил ректор.
— Нет, почему же, — не заметив шутки, возразил историк. — Знания его значительно превышают требования программы. Именно девятнадцать будет справедливой оценкой.
— Быть по сему! — энергично тряхнул головой ректор, и длинная, рыжеватая борода его от этого жеста уперлась в грудь и даже переломилась в средней своей части.
Сенсация была большая, она затмила печально памятный конфуз с философией. У табло все время толпились студенты, показывая друг другу невиданную оценку. Китайцы с других факультетов, не знавшие Гогу в лицо, спрашивали, который это из иностранцев.
— А тот, что вратарем играет, — отвечали знающие.
— Gordéloff, je vous félicite de tout mon cœur![24] — немного напыщенно, хотя вполне искренне произнес на ближайшей тренировке Симон Чжу — правый защитник и капитан футбольной команды университета. — C’est un succès brillant![25]
— Merci, mon vieux![26] — растроганно ответил Гога, не преминув, однако, ввернуть недавно подхваченное словечко.
— Что такое ты там написал? — с обычной сдержанной улыбкой, но серьезными глазами спросил Стольников.
Группа русских студентов окружила Гогу на аллее между корпусами. Среди них Гога не без удовольствия заметил Скоблина, державшегося позади других.
— Да ничего особенного, — смущенно пожимал плечами Гога, в присутствии Стольникова всегда чувствовавший себя неуверенно.
— Ну, а все же? Какая была тема?
Это спросил Родин. Гога посмотрел на него и, убедившись, что вопрос задан без намерения пустить шпильку, стал с готовностью рассказывать.
— Вот видишь, вам уже в семнадцатом веке плохо было, — словно продолжая начатый спор, сказал Родин.
— Да, нам было очень плохо в семнадцатом веке, мы нуждались в помощи, но ниоткуда ее не получили! — с вызовом ответил Гога. — Потому мы и оказались на грани гибели в восемнадцатом веке.
Скоблин, хмыкнув, отошел своей деревянной походкой, которая ему самому казалась четким военным шагом, и двинулся один к выходу.
Вернувшись домой, Гога не удержался и засел за внеочередное письмо в Харбин. Он писал, испытывая неловкое чувство: «Расхвастался! Ведь когда по философии с треском провалился, небось не писал?» — «Да, но я на следующем экзамене исправил — получил семнадцать!» — «Ну и что же? Ведь шестерка-то была? А ты о ней ни гугу!»
Гога перестал писать и задумался. Был момент, когда он чуть не скомкал листок. В конце концов он оставил письмо недописанным и пошел к Журавлевым ужинать. Дело решил Михаил Яковлевич. Всегда молчаливый, не вмешивающийся в чужие дела, он, посасывая свою неизменную трубку, спросил:
— А ты матери-то написал?
— Нет, — ответил Гога.
— Напрасно. Напиши. Им ведь приятно будет.
В тот же вечер Гога дописал письмо и, уже не считая себя хвастуном, опустил в почтовый ящик.
ГЛАВА 14
Приближалась Пасха, в этом году она приходилась на середину апреля. Было довольно жарко. Как всегда на юге, переход от зимней погоды к летней совершился в несколько дней.
Сезон весенних скачек на Рейс-Корсе уже открылся, и, следовательно, согласно существовавшей в Шанхае традиции, мужчинам можно было надевать белые костюмы, женщинам — летние платья. Гоге тоже хотелось быть не хуже других, но у него не было белого костюма, и он начал носить свой единственный летний — светло-бежевого цвета. Кока убеждал его: