— George, тебе необходим белый костюм. Real gentleman ought to have one![27]
Называя кузена на английский манер и вставляя в свою речь английские фразы, Кока считал, что это придает ему в глазах окружающих больше солидности, и нельзя сказать, чтобы он был полностью неправ. Но Гогу эта манера раздражала, и хотя говорил он по-английски не хуже Коки, упорно отвечал ему только по-русски. Больше всего он боялся, чтоб его не приняли за одного из тех, кто пытается сойти за иностранца, а таких в Шанхае было много.
Но в отношении того, как одеваться, Гога с кузеном не спорил, тут он признавал его авторитет.
— Да, надо будет заказать белый костюм, — согласился он на убеждения Коки. — Сколько он может стоить?
— Смотря из чего. Из palm-beach[28] долларов сорок стоит.
— Ну, столько у меня нет.
— Так в рассрочку можно. Я тебя сведу к Конгу, — солидно сказал Кока, и даже лицо у него приняло соответствующее выражение. — Десять долларов даешь сразу, пять через неделю, когда костюм будет готов. Остальное — по пять долларов каждый месяц.
— А из сайгонского полотна нельзя?
— Из Saigon linen? — опять ввернул Кока, изобразив на лице задумчивость, и на самом деле размышляя над вопросом, который считал важным. — Что ж, можно и из Saigon linen. Будет стоить долларов двадцать пять.
— Вот это — другое дело! — обрадовался Гога.
— Да, но это второй сорт, second rate, — добавил он, будто Гога мог не понять того же выражения по-русски.
Гога вздохнул: что и говорить, костюм из палм-бич — высший класс, и денег у него достаточно: из дому как раз прислали ровно сорок долларов на костюм. Но Гога непременно хотел сэкономить половину, чтоб весело провести праздник. На русскую Пасху предполагалось party у Игнатьевых. Гога в мыслях употребил именно это слово, потому что русское «вечеринка» к дому Игнатьевых как-то не подходило: там всегда все на иностранный лад. Клава, приглашая, вскользь упомянула, что и старшая сестра будет дома в этот вечер. Присутствие Зои делало приглашение Клавы особенно заманчивым для Гоги. Он надеялся быть в этот вечер ее кавалером. Но это могло повлечь такие расходы, которые были для Гоги не по карману. Зоя, когда разойдется, удержу не знает. Она потащит всех в какое-нибудь дорогое кабаре, начнет заказывать дорогие напитки. К этому надо быть готовым, и Гога, прикинув в уме, решил, что двадцати долларов на его долю будет вполне достаточно. Такой суммы за один вечер ему еще никогда тратить не приходилось, но Зоя стоит того.
В Великий четверг Гога отправился в местный русский собор на чтение двенадцати евангелий, как каждый год, сколько себя помнил. Служба начиналась в семь часов вечера, было совсем светло и на Авеню короля Альберта происходила обычная суета. Никому не было дела, что для Гоги и еще для тридцати тысяч русских, греков, грузин наступает великий праздник, когда все низменное, обыденное, суетное должно отступить и дать место благостным движениям души, когда следует вспомнить о вечном и действительно важном. Должно отступить, но… отступает ли? Вот на рикшах проехали две сильно накрашенные девицы, явно dancing girls с привычным эскортом — американскими матросами в круглых белых шапочках, лихо сдвинутых на затылок, — признак того, что ребята при деньгах; в противном случае шапочки были бы надвинуты низко на лоб. Значит ли что-нибудь для этих девушек надвигающийся праздник, помнят ли они, что идет Страстная неделя? Да, Страстная неделя… Какого благолепия, величавой торжественности полны эти дни в Харбине! Гоге стало грустно. В Харбин, в Харбин! Остро захотелось ему в город своего детства, к отцу и матери, так легкомысленно покинутым милым улицам тихого, доброго города, где ты знаешь всех и все тебя знают, где тот факт, что ты сын Ростома Георгиевича Горделова, открывает тебе все двери, где к каждому можно обратиться по-русски, и каждый тебе ответит по-русски, где, чтобы тебя уважали, не нужно притворяться иностранцем или более богатым, чем ты на самом деле есть. Скорее бы лето, а там и поездка домой. Мама пишет, что вопрос о его приезде на два месяца решен, все дома по нему соскучились. А уж как он сам хочет их видеть!
В воскресенье вечером, вернувшись от Журавлевых, с которыми провел праздничный день, Гога принял душ, надел свежую сорочку и свой лучший костюм шоколадного цвета, повязал новый галстук и зашел за Кокой, чтоб идти к Игнатьевым. Заодно он поздравил тетю Любу с праздником.
— Ох, какой франт, ну прямо денди лондонский! — ахнула Любовь Александровна и засуетилась, чтобы угостить племянника.