— На Дачную! — и тем показал, что оплачивает весь рейс. Машина сразу прибавила ход. Кончилась Китайская улица, выехали на Диагональную, а Гога все сидел, не решаясь проявить инициативу, и даже не знал, с чего начать разговор. Мученье, да и только! Будь на его месте Кока или тот же Жорка, они бы не сплоховали! Девушка молчала и, казалось, ждала чего-то. У нее при свете мелькнувшего мимо фонаря Гога разглядел даже обиженное выражение лица.
Когда уже поднимались по Новоторговой улице, вдруг заговорил шофер:
— Что, Гога, давно приехал?
Гога вздрогнул от неожиданности: кто это? В темноте да еще со спины Гога, как ни вглядывался, ничего различить не мог, но что-то знакомое было и в силуэте, и в голосе. Шофер это понял и добавил:
— Не узнаешь? Я Морозов, Валентин.
— Валька! — вскричал Гога, искренне обрадовавшись. — Я тебя не узнал!
— А я тебя сразу. — У Валентина голос и всегда был глубокий, а сейчас стал еще ниже — бас — Думаю, что ж это он молчит?
— Темно, вот и не разглядел, — оправдывался Гога.
— И то правда. Ну что, надолго ты?
— Да еще больше месяца пробуду. На каникулы приехал. А ты как?
— Как видишь. Работаю.
— И давно?
— Да уж второй год.
— Ну как? Ничего? — Гога старался, чтоб в его голосе не прозвучало разочарование: ведь и Валентин мечтал когда-то продолжать ученье. И Гога почему-то чувствовал себя виноватым перед приятелем.
— Ничего. Заработок приличный.
Спутница Гоги сидела, чувствуя себя забытой и ненужной, и досадовала на шофера, оказавшегося так некстати знакомым ее кавалера. Она была не прочь, чтоб Гога назначил ей свиданье и, пожалуй, не стала бы противиться, если б он попытался ее поцеловать, ведь ее кавалер — шанхаец, он из города, о котором столько разговоров ходило среди харбинской молодежи и который отсюда, из Харбина, казался чем-то вроде Парижа. А Гога, не проявляя ни малейшей галантности, продолжал с увлечением разговаривать с Валентином.
Проехали мост через речку Модяговку, миновали Питомник, и Валентин свернул влево:
— Вам в какой номер?
— В семьдесят девятый.
Валентин слегка присвистнул:
— Да, не близко живете!
Оправдывалась старинная харбинская примета: чем лучше собой девушка, тем дальше она живет. Когда машина, ныряя на ухабах немощеной улицы, наконец остановилась у домика с палисадником, Валентин обернулся к Гоге и сказал, указывая рукой куда-то назад:
— Я там тебя подожду.
Он деликатно отъехал подальше, оставив Гогу наедине с его спутницей, но та, раздосадованная Гогиным невниманием, сухо кивнула головой и взбежала на крыльцо. Не солоно хлебавши Гога направился к машине.
ГЛАВА 17
Издали слышались тугие удары по мячу, отрывистые восклицания молодых голосов, порой вспышки споров. На площадке за кабинками и циновочным ресторанчиком «Привет» играли в волейбол. Играли очень сильно, как вообще в Харбине. Команда Валентина Морозова и Гоги уже проиграла, члены ее, собранные с бору по сосенке, разбрелись по пляжу, а Валентин и Гога, освежившись купанием, лежали на песке и загорали. Приятная истома разливалась по телу.
Солнце пекло во всю мочь, слегка поскрипывая уключинами, с мягким шелестом раздвигая носом тихую воду протоки, проплывали лодки. Приятели лежали с закрытыми глазами, открывая их лишь на голоса проходивших мимо девушек.
Поехать за Сунгари Гога с Валентином договорились накануне. Встречавшиеся прежде лишь случайно, на этот раз они почувствовали большое влечение друг к другу, словно то обстоятельство, что они учились в разных гимназиях и классах, воздвигало прежде какое-то препятствие между ними.
Они сговорились встретиться у «Модерна», первым пришел Валентин и удивился, увидев, что Гога подходит со стороны Диагональной.
— Ты что, не из дому? — спросил он, обменявшись с Гогой рукопожатием и поглядывая на трехэтажный дом через улицу.
— Из дому, — ответил Гога и, перехватив взгляд приятеля, объяснил: — Мы теперь в другом месте живем.
— Да? — удивился Валентин. — Почему?
— Это больше не наш дом.
Валентин не сказал ничего и, показалось Гоге, сочувственно посмотрел на него.
Как было принято в Харбине среди хороших пловцов, они переправились на левый берег в оморочках[39], оставив свою одежду у лодочника. Перевернуться они не боялись, так как оба владели этими утлыми суденышками в совершенстве, а если б один и перевернулся, то сумел бы прямо на глубине вновь поставить оморочку дном книзу и взобраться на нее. У Гоги в носовом платке была завязана все та же иена, которую ему накануне никак не удавалось истратить: Валентин за рейс с него не взял, и сегодня Гога намеревался пригласить его пообедать в каком-нибудь засунгарийском ресторанчике.