Гога делал ставку на исторические, политические и дипломатические науки, зная, что в экономических он слаб. Они ему казались скучными, и он всегда уделял им мало времени и внимания.
В оставшиеся месяцы заниматься приходилось много, и Гога просиживал вечера в читальном зале университетской библиотеки, чтоб иметь под рукой все необходимые материалы. Да и атмосфера там располагала к сосредоточенности и серьезным размышлениям.
Но вне стен университета шла другая жизнь, суетная и грешная, богатая впечатлениями и событиями жизнь огромного, сложного города. И противостоять ее жарким соблазнам Гога был не в силах, да и не очень старался. Он все-таки не сомневался, что университет окончит, а раз так, то и работу найдет. Это казалось само собой разумеющимся.
Он плохо знал жизнь.
Больше всего он любил бывать в «Ренессансе». Там всегда можно было встретить знакомых, и прежде всего Жорку Кипиани. Деньги у него уже кончились, новые шальные заработки, подобные тем, которые другого обеспечили бы на несколько лет и которые он умудрился просадить за считанные месяцы, не подворачивались, но Жорка не унывал. Это был человек, для которого не существовало таких понятий, как «мое» и «твое». Он брал деньги налево и направо, ни на минуту не задумываясь, как будет их отдавать, и ему охотно давали, не ожидая возврата: помнили его щедрость в тот короткий период, когда он платил за всех. Но зато ему и в голову не пришло бы требовать с кого-нибудь, кто был должен ему. Он обычно и не помнил, кому дал и сколько, а если какой-нибудь щепетильный должник лез в карман, чтобы рассчитаться, Жорка, смерив его жалостливым взглядом, выпаливал что-нибудь вроде:
— Ты что? С ума сошел? Вот псих! — и мог при этом еще и по лбу хлопнуть. Но на эту напускную грубость никто не обижался, и друзей у Жорки был весь русскоязычный Шанхай. Немало завелось у него приятелей и среди иностранцев, особенно американцев, которым импонировал этот бесшабашно смелый, щедрый и красивый Caucasian prince[46].
Вертинский любил его как родного, баловал и прощал такие проделки, за которые другого прогнал бы с глаз долой. Вертинский любил молодежь. Гога испытал это на себе. Как-то днем он издали увидел артиста на Авеню Жоффр. Это была их первая встреча после знакомства. Статный, элегантный, Вертинский неторопливо шел навстречу с задумчивым видом и, казалось, ничего вокруг не замечал.
«Не буду здороваться, — решил Гога. — У него таких знакомых, как я, — тысячи по всему свету. Вряд ли он меня запомнил».
Но когда они сблизились, Гога попал в поле зрения Вертинского, и тот очень приветливо поклонился. Гога страшно смутился и, покраснев, пробормотал:
— Здравствуйте, Александр Николаевич. Простите меня, я вас не заметил… — Эта неловкая фраза еще больше усугубила неловкость Гоги, он готов был сквозь землю провалиться, но Вертинский, снисходительно и ободряюще улыбнувшись, ответил:
— А я вас заметил еще издали. Почему вас не видно?
Что было сказать Гоге? Что он бы рад бывать в «Ренессансе» хоть каждый вечер, да это не по карману? Сделав озабоченное лицо, Гога ответил:
— Я очень занят. Много заниматься приходится. Я ведь в этом году кончаю.
Вертинский всегда проявлял полное равнодушие ко всему, что находилось вне сферы его интересов, и потому на ответ Гоги прореагировал только коротким:
— Да? — И тут же, явно понимая истинную причину редких посещений Гогой «Ренессанса», добавил: — Вы по’аньше заходите, когда на’оду мало. И п’ямо за мой столик. Стихи почитаем. Вы Поплавского знаете что-нибудь?
— Нет, — готовый провалиться сквозь землю, ответил Гога. Когда-то, еще в харбинской Чураевке, он слышал доклад об этом поэте, о его трагическом уходе из жизни. У Лены были его стихи, мог бы переписать, а вот не удосужился. Теперь Вертинский о нем говорит, значит, стоит того Поплавский. А он, Гога, никого из парижских поэтов не знает, ни Поплавского, ни Георгия Иванова. Только недавно прочел впервые Ходасевича. Куда мне общество Вертинского!
— Ну вот, видите, — сказал артист как бы с легкой укоризной. — Очень талантливый был поэт.