Возможно, шишку нужно было удалить, чтобы проанализировать и наверняка убедиться, что она не злокачественная, но мне этого никто не объяснил.
Когда я пошла в школу на костылях, мама велела говорить остальным, что я повредила ногу. Ко мне подошла Коллин Дули – видно было, что группа любопытных выбрала ее подойти и спросить. Я сказала: «Ногу повредила». Овечье лицо Коллин все стояло передо мной в ожидании, что я скажу что-нибудь еще, но говорить было нечего. Кажется, она немного разочаровалась, или испугалась, или ей было жаль. Она попятилась, потом развернулась. Это произошло в подвальном коридоре, рядом с классом, где в старых банках из-под майонеза плавали коровьи глаза. Чувствовался запах формальдегида, просочившегося из-под крышек. Сладкий. Иногда он попадал на ладони.
Пока я ходила на костылях, носить рюкзак до маминой машины я не могла, и Коллин поручили носить его за меня. Она всегда боялась, что опоздает на автобус. Мама никогда не подвозила ее до дома. Или подвозила? Помню только, что Коллин помогала мне и что, когда я перестала ходить с костылями, подарила ей розовый пластиковый шарм для ожерелья, которые мы тогда все носили.
Мы с Коллин сидели рядом, у самой доски. Как-то раз я так разозлилась на нее, что захотела ударить, подумала об этом, а потом ударила. Я ждала, что она ударит в ответ – она ударила, и конфликт был исчерпан.
Пока бок не зажил, мама укрывала меня свежим белым одеялом – прямо до подбородка, – разглаживала его, подворачивала краешек с кружевной оторочкой и приглаживала такую же оторочку на наволочке. Потом она делала шаг назад и смотрела на меня, на аккуратную постель. Говорила тихо, с придыханием: «Ты как невеста».
Вскоре после этого начались приступы мигрени в школе. Начиналось все с мерцающего пятна света. Оно закрывало слово на доске, потом два – и наконец разрасталось на половину видимого мира. После того как максимум был достигнут, пятно начинало уменьшаться с той же скоростью, с которой боль расползалась по другой стороне головы. Границы ее были подвижные, нечеткие, как у воды. Когда боль достигала максимума, меня рвало. После становилось лучше, только спать хотелось.
На уроке английского каждому раздали по размноженному на ротаторе [3] листку с заданиями и словарю – надо было за два урока на скорость найти все ответы. Некоторые я знала и так, без словаря, но меня все равно могли обогнать, и это злило.
На второй день этой олимпиады у меня началась мигрень. Пока боль достигла пика, прошло несколько минут – потом меня вырвало прямо за партой. Удерживая рвоту во рту, я непринужденно подошла к листку на двери, записала свое имя и время выхода и попросилась в туалет. Открыла дверь, закрыла, прошла через коридор к фонтанчику, раскрыла над ним рот и смотрела, как рвота утекает сквозь пять лепестков-дырочек слива.
Прополоскала рот, сплюнула несколько раз, вернулась в кабинет, снова записалась на листке, закончила и взяла первое место.
Как-то я проснулась утром в выходной, а дома никого не было. На кухонном столе лежала записка. Уехали к врачу. Я достала из шкафчика со снеками пачку чипсов и какое-то время стояла и ела их, а потом вернулась наверх и переоделась. Нечасто дом оказывался в моем распоряжении.
Я зашла в комнату родителей, выдвинула венский стул и села за мамин стол, хлипенький столик для шитья с одним ящиком – одно из немногих мест в доме, которое не было чистым, пустым и безликим, как из мебельного салона. Под пресс-папье нашла старое письмо от маминого парня и прочитала, хотя и так уже знала наизусть. Прекрасной Линде с гор, где мысли о тебе приходят так легко… Потом прочитала все остальное, что она там хранила. Была, например, вырезка из газеты: «Нет более печальных в мире слов, ни сказанных, ни брошенных когда-то, чем скорбного “ах если бы тогда”». Открыла ящичек, поразглядывала скрепки и пластиковый футляр с рулоном почтовых марок внутри. Задвинула ящик и расставила все по местам.
Когда на следующий день мама вернулась из больницы, она сказала, что ей провели острый кюретаж [4]. Чтобы все вычистить, объясняла она. Я не поняла, о чем она говорит.
Мама ковырялась с ногтями каждый вечер, и, если ей не нравилась получившаяся форма, втыкала ножнички в прикроватный столик. Она и красила ногти на кровати. Выйдя кисточкой за границу ногтя, размазывала оставшийся на ней лак по столешнице. Весь столик был в розовых и коричневых пятнышках, а весь ковер – в волосах. Если провести по нему пальцами, можно скатать комок размером с апельсин. У нее были жидкие волосы и полная уверенность в том, что от мытья они выпадают сильнее. Кожу у нее на голове разглядеть можно было за несколько метров. И почувствовать запах тоже.
3
В полиграфии – машина трафаретной печати для оперативного размножения книг малыми и средними тиражами. –