В том году все девочки начали брить ноги. Мои родители пользовались одноразовыми голубыми бритвами, и щеки у отца были вечно красные от раздражения. Он пользовался бритвой, пока та не превращалась в тупую пластмасску. У мамы подмышки были все в красных бугорках.
Когда у меня бритва переставала брить гладко, я просила новую. «Ты что такое ими бреешь?» — кричал отец.
«Думаешь, нам бесплатно вещи достаются?» — говорил он в полной уверенности, что я бессмысленно трачу бесценные бритвы и что лучше бы куст у меня на лобке обрел длину и аромат, подобно маминому вонючему скальпу.
Каждый день я играла на пианино: полстраницы заметок от учителя с последнего урока и краткий список упражнений.
Когда сложные отрывки давались нелегко, я рычала, орала и била по клавишам. В такие моменты мама кричала мне из спальни: «А ну заткнулась!»
Как-то она крикнула со второго этажа: «Так играть – только позориться, бестолочь!» Отец был с ней рядом.
У меня все лицо было мокрым от слез. Из носа текло. Едва различала клавиши. Ненавидя себя, ненавидя свои слезы, я вытерла нос рукой, на которой осталась полоса ярко-красной крови.
10
Обеденный стол у дяди Роджера и тети Роуз был такой длинный, что дальний его конец превращался чуть ли не в точку. Тарелки для еды лежали поверх декоративных тарелок с рисунками. В начале седера [5] мы по очереди прочитали по отрывку из истории Исхода. Старенький дядя вышел из-за стола и спрятал «афикомен» – кусочек мацы. Кроме меня, за столом из детей была только старшая двоюродная сестра. После ужина мы вдвоем отправились искать его.
Зал в доме – подумать только, зал! Как будто я из влиятельной семьи! Зал в доме был высотой в два этажа, и на одной из стен висело старинное и тяжелое зеркало в массивной деревянной раме. Сестра прошла к дивану, обшитому персиковым бархатом, заглянула под мягкую круглую подушечку и достала «афикомен». «Можем сказать, что ты нашла», – поспешно сказала она, а я не ответила и пошла за ней в столовую. Не доходя до порога, она сунула лепешку мне в руку. Мы сели. Рути нашла его! Я молчала. Если шевельнуть хоть бровью, слезы прольются.
После десерта все перешли в зал. Сестра сразу села за фортепиано и сыграла простенькую джазовую композицию по нотам, которые уже стояли на подставке. Что-то спела. Она играла как музыкант на приеме: тихо, создавая фон для разговора. Свободно, небрежно, не то чтобы очень хорошо, как мне показалось. Потом настала моя очередь. Я села на табурет и ушла в себя, чтобы видеть и слышать только пальцы на клавишах, только ногу на педали. Кто-то еще говорил, но на них шикнули – я слышала. Закончив, я встала, отошла от фортепиано и поймала пристальный взгляд тети Роуз. Она повернулась к старику, который стоял рядом, и сказала: «Эйбу она бы понравилась». Тот кивнул. «Эйбу ты бы понравилась», – сказала мне тетя Роуз. Она имела в виду своего отца.
Зеркало тяготело над залом. Рядом с ним фортепиано казалось игрушкой – как и арфа, на которой никто не играл. Я дотронулась до струн и чуть подергала их. Тетя Роуз сказала, что не знает никого, кто умел бы играть на арфе. Если бы я жила там, играла бы на ней каждый день.
Субботним утром, решив передохнуть от чтения в кровати, я зашла в уборную и заметила на белье коричневатое пятно. Пошла в мамину комнату – она читала у себя в кровати – и сказала: «У меня начались месячные».
Она дала мне синюю коробку прокладок, а потом мы обе оделись на выход. Отметить событие она повела меня в полинезийский ресторан – там было темно, стены исписаны изображениями танцовщиц хула, а в меню – картинки фруктовых коктейлей. Она и свою маму позвала. Мы ели сапгам, свиные стрипсы и жареный рис. Я сидела на ватной прокладке, капала на нее кровью и все не могла понять, какое дело моей бабушке до этого очень личного и мерзкого события. Она сидела напротив и ела рагу по-китайски с чуть заметной, гордой улыбкой.
Мы вышли из ресторана обратно на свет. Я сощурилась. Мама наклонилась и подняла что-то. Монетку нашла! Для нее все монетки были на счастье, даже если решкой вверх, даже если лежали в мокрой канаве. Она думала, что единственная их замечала.