Фидельма глянула на Эадульфа.
— Я думаю, что в этом деле появился новый мотив, — спокойно сказала она по-ирландски, зная, что Сиксвульф не поймет.
Лицо у Эадульфа вытянулось.
— Как это?
— Что подумало бы большинство братии, узнай они о переговорах, что ведутся у них за спиной без их ведома и одобрения? Об уступке в ответ на другую уступку? Не подлило бы это масла в огонь вражды между братьями? А если так, то не может ли кто-нибудь прийти в такую ярость, что решится остановить такие переговоры?
— Верно. Хотя то, что мы знаем об этом, нам не поможет.
— Почему же?
— Да потому, что это значит, что у нас по-прежнему остаются сотни подозреваемых и с той, и с этой стороны.
— Стало быть, нужно найти способ уменьшить их количество.
Эадульф кивнул и вновь обратился к белокурому монаху:
— Кто знал о ваших переговорах с настоятельницей?
Сиксвульф снова надул губы, точно маленький ребенок, сохраняющий тайну.
— Они были секретными.
— Значит, только ты и Вилфрид Рипонский знали о них?
— И настоятельница Этайн.
— А как же ее секретарь Гвид? — осведомилась Фидельма.
Сиксвульф фыркнул презрительно.
— Гвид? Настоятельница не считала ее своим доверенным лицом. Она даже велела мне не посвящать ее в это дело и уж конечно не упоминать о ее сношениях с Вилфридом Рипонским.
Фидельма виду не подала, что удивлена.
— Что заставляет тебя говорить, что Этайн не считала сестру Гвид своим доверенным лицом?
— Если бы она так считала, Гвид была бы участником переговоров. Единственный раз, когда я видел ее с Гвид, — это когда они кричали друг на друга. Но я ничего не понял, потому что они говорили на этом вашем ирландском языке.
— Вот как? — промолвил Эадульф. — Стало быть, больше никто не знал о переговорах?
Сиксвульф скривился, как бы в затруднении.
— Я так не думаю. К примеру, настоятельница Аббе столкнулась со мной, когда я выходил из кельи настоятельницы Этайн. Их кельи расположены рядом. Она с подозрением уставилась на меня. Я не сказал ничего и пошел своей дорогой. Но я видел, что она вошла в келью настоятельницы Этайн. И я слышал, как они громко спорили. Я не могу знать, заподозрила ли Аббе что-нибудь или не заподозрила. Но, думаю, она поняла, что Этайн и Вилфрид договариваются.
Фидельма решила не оставлять эту тему.
— Ты говоришь, что Аббе спорила с Этайн, когда ты уходил?
— Так я понял. Я слышал, как они возвысили голоса, вот и все.
— И больше ты не видел настоятельницу Этайн?
Сиксвульф покачал головой.
— Я отправился доложить Вилфриду о согласии настоятельницы уступить авторитету апостола Петра в деле с тонзурой. Потом всех призвали собраться в храме, и я пошел туда с Вилфридом. Вскоре после этого мы услышали, что настоятельница убита.
Фидельма тяжело вздохнула, потом посмотрела на Сиксвульфа и махнула рукой:
— Хорошо. Ты можешь идти.
Когда дверь за Сиксвульфом закрылась, Эадульф повернулся к Фидельме. Его карие глаза блестели от волнения.
— Настоятельница Аббе! Сестра самого Освиу! Это единственный посетитель кельи Этайн, не замеченный зорким взглядом сестры Ательсвит. И вполне понятно почему — потому что кельи Аббе и Этайн расположены рядом.
Сестра Фидельма сохраняла невозмутимость.
— Нам придется поговорить с ней. Конечно, здесь есть некий мотив. Аббе — могущественный сторонник устава Колумбы. Если она почуяла, что Этайн готова на уступки тайком от тех, кто поддерживает устав Колумбы, это могло стать причиной гнева, а гнев — тоже возможный мотив преступления.
Эадульф пылко кивнул:
— В таком случае наша первоначальная мысль о том, что убийство вызвано гневом и связано с диспутом, может оказаться верна. Разница только в том, что Этайн из Кильдара была убита своими сотоварищами, а не сторонниками Рима.
Фидельма скривилась.
— Мы здесь не для того, чтобы оправдать сторонников Рима, но чтобы обнаружить истину.
— А я и взыскую истины, — ответил уязвленный Эадульф. — И Аббе вызывает у меня подозрения…
— Покамест у нас есть одно только свидетельство брата Сиксвульфа о том, что после его ухода Аббе побывала в келье Этайн. Но вспомни, сестра Ательсвит говорила, что священник Агато посетил Этайн после Сиксвульфа, а если это так, значит, Аббе оставила Этайн в живых. Потому что она вошла к Этайн сразу после того, как ушел Сиксвульф, Агато же посетил ее после того, как ушла Аббе.
Зазвонил колокол, призывая к ужину — главной трапезе дня.
Лицо у Эадульфа вытянулось.
— Я и забыл об Агато, — пробормотал он сокрушенно.
— Я не забыла, — твердо ответила Фидельма. — Мы поговорим с Аббе после вечерней трапезы.
Фидельме не хотелось есть. В голове теснилось множество мыслей. Она съела всего несколько плодов и кусочек paximatium— хлеба, выпеченного на углях, — после чего сразу же ушла в свою келью немного отдохнуть. Поскольку большая часть братии находилась в трапезной, в странноприимном доме царила тишина, и можно было размышлять без помех. Она попыталась разобраться в добытых сведениях, обнаружить в них какой-то порядок и смысл. Но сколько они ни думала, смысл словно ускользал. Ее наставник, брегон Моранн из Тары, всегда внушал своим ученикам, что следует собрать все возможные свидетельства, прежде чем пытаться делать какие-либо выводы. Однако Фидельмой овладело нетерпение, с которым она не могла совладать.
Наконец она встала с ложа, решив пройтись по вершинам утесов в надежде, что свежий воздух раннего вечера очистит ее разум.
Она вышла из странноприимного дома и пересекла квадратный двор, направляясь к monasteriolum, [11]школе, в которой братия училась и учила. Кто-то нацарапал на стене надпись: «docendo discimus»— обучая, обучаемся. Фидельма улыбнулась. Уместное высказывание. Люди действительно учатся, обучая.
В школе находилась librarium— монастырская библиотека, в которой Фидельма уже побывала, когда относила книгу, присланную в дар настоятелем Куммене с Ионы. То было впечатляющее собрание книг, ибо Хильда, исполненная решимости распространять грамотность среди своей братии, поставила перед собой задачу расширить библиотеку и собрать как можно больше книг.
Солнце уже опустилось к холмам, и длинные тени, как темные пальцы, протянулись среди строений. Вскоре весь монастырь окутает тьма. Впрочем, есть еще время прогуляться и успеть вернуться назад в закут сестры Ательсвит, чтобы встретиться с настоятельницей Аббе.
Она свернула и по внешним галереям добралась до боковых ворот в монастырской стене. От ворот тропа вела на вершину утеса.
И тут она увидела какого-то монаха, он шел впереди, и голова его была покрыта куколем — капюшоном рясы.
Что-то заставило Фидельму замедлить шаги. Ей показалось странным, что кто-то из братьев накинул куколь, находясь в пределах обители. Но тут у ворот появилась еще одна фигура. Фидельма отпрянула в тень сводчатой галереи, сердце у нее забилось без всякой причины, кроме разве той, что она узнала лисье лицо Вульфрика, тана Фрихопа.
Двое поздоровались на языке саксов.
Она же подалась вперед, напрягшись и жалея, что до сих пор так плохо понимает по-саксонски.
Монах остановился. Кажется, эти двое смеются. Почему бы и нет? Что дурного в том, что саксонский тан и саксонский монах обмениваются любезностями? Только некое шестое чувство твердило Фидельме, что здесь что-то не так. Глаза ее сузились. Оба человека, ведя разговор, то и дело оглядывались, словно боялись, что их подслушают. Они шептались, как заговорщики. Потом крепко пожали друг другу руки, и Вульфрик вышел за ворота, а брат в куколе вернулся во двор.
Фидельма отступила еще глубже в тень.