Отпечатки пальцев третьего человека были расшифрованы только в начале октября. В тот день в одном из помещений столичного Управления гражданской милиции Щенсный случайно встретил молодого человека, задержанного за хулиганскую выходку на улице. Это был парень неполных двадцати лет, с бегающими глазами и свежей татуировкой на руке. Там было выколото: «Фашистская элита по распространению терроризма»[28].
— В кармане, — доложил допрашивавший его офицер, — обнаружена нарукавная повязка со свастикой.
Щенсный до боли прикусил губу. Почувствовал, что если сейчас же не выйдет из комнаты, то взорвется, настолько потрясло его то, что он увидел. Он буквально выдавил из себя:
— Дай мне потом его отпечатки пальцев… — Он вышел и при этом так хлопнул дверью, что дверная ручка оторвалась и упала на пол. Щенсному стало немного легче.
Отпечатки пальцев татуированного совпали с отпечатками, оставленными у скупщика. Но майор понял, что не сможет допрашивать этого подонка. Он не надеялся на свою объективность. Это сделал Кренглевский. Оказалось, что член «фашистской элиты» что-то вроде посредника между ворами и скупщиками краденого. Он был у Уража два-три раза и, собственно, ничего толкового не смог о нем сказать. Вместе с тем он пытался заинтересовать Кренглевского идеологией терроризма, но тот прервал его разглагольствования и отвел «террориста» в комнату службы безопасности.
— Объясни, что этим щенкам в башку ударило? — говорил он потом Щенсному, злой и раздраженный. — Ведь они поляки!
— Их подстрекают с Запада. Оттуда потоком идут брошюры, листовки, посылки… Есть ведь у нас такие, что за доллары, водку, сигареты продались бы любому капиталистическому государству. Во всем этом есть и наша вина, вина общества. Мы не сумели воспитать патриотами этих молодых людей, по крайней мере часть из них. Ну и вот такой результат… Но вернемся к делу Якуба Уража. Не знаю, есть ли смысл беседовать с Моникой Кропиньской.
— А зачем вообще с ней беседовать? Понимаю, тебя беспокоит тип в темных очках, с которым она приходила к ювелиру. Но послушай, летом каждый второй ходит в таких очках. Мы удаляемся от настоящей линии следствия. Ведь наблюдение за Пасовским до сих пор ничего не дало. Не кажется ли тебе, что Завадовский умышленно подставил нам его?
— Возможно. Только я не совсем четко вижу эту, как ты ее назвал, настоящую линию следствия. Как говорится, ищи ветра в поле.
Инженер Вишневский, как и Завадовский, без труда узнал водителя, которому он сменил покрышки, на снимке, где тот был запечатлен в очках и без усов. Ювелир с Воли больше склонялся к другой фотографии. Он не был, правда, уверен, но ему казалось, что у спутника Моники были усы.
Трое воров сразу же указали на тот снимок, где он был изображен с глубокими морщинами на лице, с усами и в очках с затемненными стеклами. Кроме того, Оператор добавил, что у Уража был нервный тик, временами поднимавший его верхнюю губу, как у собаки. Случалось также, что он сбривал усы. Все, однако, сходились в одном: высокий, немного горбится.
— У Пасовского спина прямая, усов он не носит, нервного тика нет, — вздохнул майор. — Видимо, мы встали на ложный путь. — Он немного подумал, потом добавил, словно продолжая какую-то свою мысль: — А все-таки нужно будет…
В баре у Дануты Пасовской можно было недорого и вкусно поесть. Щенсный убедился в этом, отобедав здесь шесть дней подряд и насладившись прекрасно приготовленным кофе. Он незаметно присматривался к посетителям, несколько раз заговаривал с официантками, хвалил кухню, улыбался пани Дануте — и его стали уже встречать приветливо, видя в нем постоянного посетителя.
На седьмой день, вскоре после полудня, в бар вошел мужчина, высокого роста, симпатичный, с загорелым лицом, волнистыми густыми волосами. Щенсный вздрогнул и весь обратился во внимание. Нетрудно было догадаться, что это Казимеж Пасовский. Он был без очков и без усов.
Похож ли он на Якуба Уража? Именно на том снимке, который эксперт «очистил» от морщин и усов? Майор вынужден был ответить себе — да, похож, хотя фотография в паспорте выглядела бледной и нечеткой. Сходство имелось, но этого было явно недостаточно. Возможно ли, чтобы столь элегантный мужчина ночевал на грязной лежанке, ходил в лохмотьях, и, главное, каким образом он завоевал такое исключительное доверие среди отбросов общества, подонков, приносивших и продававших ему ворованные драгоценности? Каким чудом он смог вкрасться в эту среду, всегда недоверчивую, осторожную, узнающую чужака за километр…