Мы не будем подробно комментировать выступление Б. М. Шапошникова — оно говорит само за себя своей конкретностью, широтой, размахом. Это был настоящий план совместных действий, а не призыв «держаться каждому на своем фронте». Иными словами, СССР еще и еще раз проявлял добрую волю и стремление достичь соглашения. И, судя по тону советских делегатов, можно было не волноваться по поводу хода переговоров. Но это было обманчивое спокойствие.
Хотя особняк на Спиридоновке был окружен тихим садом, мир вокруг него бурлил. Грозовые тучи войны сгущались на европейском горизонте. Немецкая пресса вела разнузданную антипольскую кампанию, а дивизии вермахта медленно выходили в район своего сосредоточения по плану «Вайс». 14 августа в Оберзальцберге Гитлер имел длительную беседу с Браухичем и Гальдером об операциях против Польши. «В течение 8 — 4 дней мир должен понять, что Польша стоит перед крахом», — заявил он[102]. Как видно из записей Гальдера, начало войны было назначено на 1 сентября[103]. Эту дату мало кто знал, но она незримо стояла за всем, что совершалось в те августовские дни 1939 года.
Видя, как Англия и Франция тянут переговоры в Москве, Гитлер считал возможным на этом спекулировать. Ведь еще много лет назад — в 1934 году — он говорил в беседе с Германом Раушнингом:
— Вероятно, мне не избежать соглашения с Россией.
Я придержу его, как последний козырь. Возможно, это будет решающая игра моей жизни... Но она никогда не удержит меня от того, чтобы столь решительно изменить курс и напасть на Россию, после того как я достигну своих целей на Западе...[104]
Есть события, которые легче рассматривать и анализировать с дистанции. Однако случается и так, что многолетнее удаление облегчает некоторым политикам и историкам на Западе фальсифицировать смысл событий. Пакт о ненападении, заключенный 23 августа 1939 года между СССР и Германией, принадлежит к событиям именно такого порядка. Надо воздать должное западной историографии: она приложила максимум усилий, дабы замутить призму исторического восприятия. Во имя подобной цели многие из тех, кто в предвоенное время специализировался на сделках с Гитлером, вдруг «прозрели» и стали обвинять в этом Советскую страну. Буржуазные политики и историки, изрядно «поумневшие» после того, как советский народ положил на алтарь победы 20 миллионов жертв, задают риторические вопросы: «Как можно было заключать договор с гитлеровской Германией?» Почему, вопрошают они, Советский Союз предпочел договор с Германией, а не с Англией и Францией, с которыми он так или иначе стал союзником в 1941 году? Почему не сразу в 1939-м? Действительно, почему? Этот вопрос мы с полным правом можем возвратить тем английским, западногерманским и американским историкам, которые его ставят.
Истории этого периода посвящено много работ. Опубликованы серьезные исследования, принадлежащие перу академиков В. М. Хвостова, И. М. Майского, члена-корреспондента АН СССР П. А. Жилина, профессоров В. И. Попова, В. Т. Фомина и многих других, соответствующие разделы в «Истории Коммунистической партии Советского Союза», «Истории Великой Отечественной войны Советского Союза» и в «Истории внешней политики СССР». В результате изучения этой проблемы уже сейчас можно считать выясненным ряд фактов, проливающих свет на существо дела.
Прежде всего очевидно, что начавшиеся весной 1939 года первые германские прощупывания позиции СССР прошли бесплодно. Немецкий замысел состоял в том, чтобы, использовав торгово-экономические переговоры, выяснить перспективы политических переговоров с СССР. Но «первый тур» зондажа (апрель — май) прошел безуспешно, и немцам не удалось перейти от тем экономических к темам политическим. Кстати, из этого никто не делал секрета. В. М. Молотов подробно охарактеризовал состояние советско-германских отношений в речи 31 мая 1939 года. Он сказал:
«Ведя переговоры с Англией и Францией, мы вовсе не считали необходимым отказываться от деловых связей с такими странами, как Германия и Италия. Еще в начале прошлого года по инициативе германского правительства начались переговоры о торговом соглашении и новых кредитах. Тогда со стороны Германии нам было сделано предложение о предоставлении нового кредита в 200 миллионов марок. Поскольку об условиях этого нового экономического соглашения мы тогда не договорились, то вопрос был снят. В конце 1938 года германское правительство вновь поставило вопрос об экономических переговорах и о предоставлении кредита в 200 миллионов марок. При этом с германской стороны была выражена готовность пойти на ряд уступок... Наркомвнешторг был уведомлен о том, что для этих переговоров в Москву выезжает специальный германский представитель rн Шнурре. Но затем... эти переговоры были поручены германскому послу в Москве г-ну Шуленбургу и... прерваны ввиду разногласий. Судя по некоторым признакам, не исключено, что переговоры могут возобновиться»[105].