Наконец, активная политика Советского правительства сорвала важный замысел международного империализма, состоявший в том, чтобы вовлечь нашу страну в войну в неблагоприятных для нее условиях. В «Истории внешней политики СССР» приводится высказывание И. В. Сталина, сделанное в беседе с югославским послом М. Гавриловичем. Поведение Англии и Франции, говорил И. В. Сталин, ясно показало Советскому правительству, что «всякое заключение пакта с союзниками привело бы к тому, что Советскому Союзу пришлось бы нести все бремя германского нападения в момент, когда Советский Союз не мог справиться с германским нападением»[183].
Итак, этого удалось избежать осенью 1939 года. 1939 год стал для Советского Союза годом оттяжки надвигающейся опасности. Но опасность оставалась.
НА ПОДСТУПАХ К «БАРБАРОССЕ». Глава 5.
Война началась
Однажды — это было 5 апреля 1940 года — Йозеф Геббельс в узком кругу своих сотрудников решил изложить свои взгляды на методологию нацистской внешней политики. Эти рассуждения сохранились. Вот они:
«До сих пор нам удавалось оставлять противника в неизвестности по поводу подлинных целей Германии — точно так же, как до 1932 года наши внутриполитические противники не замечали, куда мы гнем. Тогда они не заметили, что наши клятвы в верности законности были всего-навсего притворством. Мы хотели легально прийти к власти, но отнюдь не собирались легально с ней обращаться... Нас, собственно говоря, можно было придушить, это было не так уж трудно. Однако этого не сделали. Точно так получилось и во внешней политике. В 1933 году премьер-министр Франции должен был сказать (а если бы я был им, то сказал бы) так: «Ага, рейхсканцлером стал человек, который написал «Майн кампф», где сказано то-то и то-то. Такого человека рядом с нами мы не потерпим: либо он уберется прочь, либо мы начнем воину!». Такой образ действий был бы вполне логичен. Но этого никто не сделал. Нас не тронули, нам дали миновать опасную зону, и мы смогли обойти все подводные камни...
Мы знаем наши цели, но мы их не предаем гласности. Если их облечь в слова, то у нас сразу появятся враги и начнется сопротивление. Сначала нам нужно приобрести мощь, а там мы уже посмотрим, что с ней делать... Цели приходится достигать по этапам. Каждый этап в отдельности понять легче, ибо он кажется достижимым, и любой может полагать, что он пройдет такой этап... Сегодня мы говорим: «жизненное пространство». Пусть каждый понимает под этим, что хочет. А мы заговорим, когда придет время»[184].
Период, последовавший за Мюнхеном, представил собой наглядную иллюстрацию того, как нацистской Германии удавалось действовать согласно этой методике. Можно сказать — это не методика, а форменный разбой. Но к какому иному средству может прибегать государство, ставящее перед собой разбойничьи цели завоевания мирового господства? Если бы Геббельс произносил свою речь не 5 апреля 1940 года, а, скажем, 5 апреля 1960 года, он, конечно, прибегнул бы к иной терминологии и наверняка применил бы словечко «эскалация». Этот последний термин, пущенный в обращение американскими «политологами» в начале 60х годов, по своему потаенному содержанию мало чем отличается от циничной фразеологии Геббельса. Когда в 1962 году Соединенные Штаты послали военных советников на помощь южновьетнамскому диктатору Нго Динь Дьему, они «уже знали свои цели, но не предавали их гласности». За советниками последовали полки морской пехоты, за ними целые американские дивизии; за действиями на Юге Вьетнама — бомбежки Демократической Республики Вьетнам и Камбоджи («пусть каждый понимает под этим, что хочет»!). Шла эскалация — а на деле это была агрессия.
У нацистской Германии тоже была своя эскалация. Рейх начал ее еще в 1936 году вступлением в демилитаризованную Рейнскую зону, затем продолжил в 1938 году захватом Австрии и Судетской области Чехословакии, а в 1939 году — захватом остальной Чехословакии и нападением на Польшу.