Заглянув в комнату, я сориентировался и сказал, что Воронов будет сидеть в центре, а Рокоссовский — слева от него. Паулюс молча кивнул головой и вошел в комнату. Перед ним сидели Воронов и Рокоссовский и переводчик капитан Дятленко. Комната была пуста и, стоя у занавески входной двери, я по приказанию Н. Н. Воронова дал возможность Роману Кармену сделать свой снимок.
Допрос продолжался недолго. Воронов, который вел беседу, предложил Паулюсу отдать продолжавшей драться группе немецких войск приказ прекратить военные действия, чтобы избежать напрасного кровопролития. Паулюс выслушал, тяжело вздохнул и отказался, сославшись на то, что он, мол, военнопленный и его приказы недействительны. Воронов повторил свое предложение, подробно его обосновав. Нервное возбуждение Паулюса усилилось, левая часть его лица стала еще чаще подергиваться. Но, когда Паулюс заговорил, Рокоссовский и Воронов услышали все тот же ответ.
После этого Воронов спросил Паулюса, какой режим питания ему установить, чтобы не нанести вреда его здоровью? Лицо пленного выразило крайнее удивление. Он ответил, что ему ничего особенного не надо, но он просит хорошо относиться к раненым и больным немецким солдатам и офицерам.
Воронов сказал:
— Советская армия гуманно относится к пленным. Но советские медицинские работники встретились с большими трудностями, ибо немецкий медицинский персонал бросил на произвол судьбы немецкие госпитали.
Паулюс долго медлил с ответом и с трудом произнес:
— Господин маршал, бывает на войне такое положение, когда приказы командования не исполняются...
После этого допрос был закончен. Паулюс встал, вытянулся, отсалютовал советским генералам и, повернувшись к двери, вышел. Надев свою тяжелую шинель, он собирался уже было выйти к машине, но внезапно обратился к полковнику Якимовичу:
— Господин полковник, не мог бы я пройти пешком до моего дома?
Якимович отвечал, что на улице очень холодно и что лучше бы поехать на машине. Когда я переводил эти слова, на лице Паулюса было написано явное желание настаивать на своей просьбе.
— Ну чтож, — сказал Якимович, — если вам угодно...
Мы вышли на улицу и молча двинулись по дороге втроем. Где-то сзади шли конвоиры. Была морозная, звездная ночь, совершенно тихая и спокойная. Снег скрипел под сапогами. И вдруг Паулюс, повернувшись в мою сторону, сказал:
— Вы знаете, я много месяцев не видел звездного неба.
И не дождавшись ответной реплики, а может быть, и не желая вступать в беседу, сам сказал:
— Да, с того времени, как мы уехали из Голубинской.
— Да, — сказал я, — ведь в Голубинской был ваш штаб.
Паулюс молча кивнул головой. Минут через пять мы подошли к его домику.
...Состояние Фридриха Паулюса можно было понять. Паулюс не был рядовым генералом немецкой армии; он считался одним из наиболее выдающихся деятелей немецких вооруженных сил. Это не был «генерал по наследству»: Паулюс даже не являлся дворянином и вопреки богатой фантазии некоторых авторов — никогда не носил приставку «фон». Зато Фридрих Паулюс прошел школу генерального штаба и командовал крупным соединением. Более того, Фридрих Паулюс был непосредственным участником разработки плана «Барбаросса». Именно он, приступив летом 1940 года к исполнению обязанностей первого оберквартирмейстера (то есть заместителя начальника генерального штаба), стал руководить разработкой всего плана «Барбаросса».
Трудно искать закономерность в случайности. Никто не мог предвидеть, что именно генерал-фельдмаршал Паулюс, являвшийся одним из соавторов плана «Барбаросса», станет первым германским фельдмаршалом, попавшим в плен к советским войскам. Очень далек был путь от Берлина до Заварыгино, и Фридрих Паулюс, безусловно, не мог предполагать, что судьба таким необычным образом продемонстрирует ему провал плана, который он сам готовил.
Свидетельство очевидца
Существует много исследований, касающихся военного генезиса операции «Барбаросса». Но мы предоставим слово Фридриху Паулюсу. Находясь в плену в СССР, а затем проживая в ГДР, он неоднократно брался за перо для того, чтобы написать свои воспоминания о былом. Среди его записок особое внимание привлекают две: первая, написанная в мае 1946 года и повествующая о причинах отказа от вторжения в Англию, и вторая, посвященная непосредственному планированию «Барбароссы».
Начнем с первой — тем более, что мы уже знаем, насколько важен этот вопрос для понимания оценки стратегических перспектив войны, господствовавшей в ОКВ и ОКХ летом — осенью 1940 года[239].