— Нет, не он… Маурицио.
— Это еще кто?
— Сторож.
— А-а…
Доменико уже прислушивался и, дожидаясь ответа, устремил взгляд к вершинам гор.
— Как свинью прирежу! — продолжал Артуро.
И тут в разговор вступил человек, не ладивший с грамматикой:
— Скажем, ты убил тот человек, посадят…
— Пусть сажают, туда ему дорога.
— Нет, ты посадят, — объяснил человек, плохо знавший грамматику.
— Губишь меня, папуля? — заскулил Джанджакомо, и Доменико представились его багровеющие щеки.
— Знать ничего не хочу, пойду убью этого…
Но пол не заскрипел, — видимо, Артуро крепко сидел на стуле.
— Детей губишь, дорогой, — вмешался родной брат Эулалии. — Глянь, какие румяные, ядреные, без отца хочешь оставить их?!
— Две драхмы — хорошие деньги, друг, откуда они у сторожа, потребуй драхму, может, даст.
— И пятака не дает, — взорвался Артуро. — Знаешь, что такое пятак, пять копеек! И того не дает!
— Почему?
— Почем я знаю, не дает, и баста…
— Как ты не взглянул на него, удивляюсь…
— Не взглянул! Да я глазами его ем!
— Нет, на Масимо как не глянул…
— Эх…
Еще помолчали. Потом Эулалиа пояснила:
— Сторож уверяет, будто двести грошей заплатил ему за это место.
— Прирежу его!
— И засадят тебя в яму — посмешищем станешь.
— А так не стану?! Своими руками из своего кармана взять десять драхм да в чужой карман переложить! Нет, нет не положу, прирежу его!
— Кого, Масимо? Масимо прирежешь?!
— Нет, Маурицио!!
— Чуяло мое сердце, — включилась в разговор мать Артуро, бойкая старуха Сивилла. — Говорила ему — на этой неделе ничего такого не делай, честно продавай билеты, а он не послушался, горяч больно.
— Такова жизнь, мой Артуро, — то прибыток, то убыток, то проиграешь, то выиграешь.
— Если уплачу… — допустил наконец эту мысль Артуро. — Тогда сниму с должности Маурицио! Выгоню!!! Прире…
— Так-то, милый человек, так-то лучше… — обрадовались все.
— Папуля, родненький, твоя власть — и нанять, и выгнать!
— Уладь сначала все и поступай как знаешь.
— Иначе все свои заслуги похеришь…
Артуро щелчком сбил что-то с плеча и сказал:
— Черт с ним, отдам.
— О-о, сагол, сагол[1], Артуро! — послышались довольные возгласы. — Настоящий человек! Щедрый, щедрый ты, брат!.. И как ты не глянул на него!.. Спасибо, папуля, спасибо!.. Прав ты… Верно поступаешь!..
— Конечно, верно, — сказал польщенный Артуро. — Не оставлять же детей сиротинушками — вон какие они у меня ядреные, тугощекие, — и сунул в рот мундштук.
— Во как любит своим ребенка, — сделал вывод человек, у которого хромала грамматика.
Эх, подобные разговоры!.. А поздно вечером, ночью, то нежаркое пламя и пьянящее «будто»…
Сам не свой был, ошалел: Тулио послал его за шипучим, и он сломя голову понесся — за углом женщину сбил с ног; смущенный, бросился на колени, помог ей встать, извинился, даже руку поцеловал. «Ничего, сынок… ничего», — успокоила его та, но он кинулся к цветочному киоску рядом и всучил ошарашенной женщине целую охапку ранних роз.
Артуро живо наполнил ему корзину бутылками с шипучим, калабрийскими курами, мясом, и он понесся догонять остальных — компания была уже за городом. Гуськом продвигались по узкой тропинке, и среди них, шестой, шла Анна-Мария!
— Покажи-ка, что принес, — Тулио заглянул в корзину. — Хвалю, много всего набрал.
В простом сером платье была…
— Дай понесу, разобьешь еще. А обещанное? Обещал же, если…
Доменико отсчитал Тулио десять драхм. И что-то неприятно кольнуло в сердце.
— Сам ей предложил?
— Нет, Сильвию попросил пригласить…
— Подруга ее?..
— Нет, соседка…
— И сразу согласилась?
— Не спрашивал. Но вообще не помню, чтоб она ходила с нами на пикник. У нее и подруги нет.
— И не было?
— Нет, никогда… Очень любишь?
Но тут девушка мельком глянула на Доменико, потом обернулась, удивленно всмотрелась и, похоже, обрадовалась. Но что-то стеснило ему грудь — не то боль, не то печаль. Странно взирала на него девушка. И Доменико, не сводя с нее глаз, ответил Тулио:
— Очень люблю. И даже больше.
Тихо сказал, не должна бы услышать, но она так шла… Не то что по ней, по ее каштановым, тускло блестевшим волосам было заметно — что-то смутил в ней Доменико.
— Угостишь завтра шипучим, обучу кое-чему.
— Чему?..
— Угостишь? — дурашливо сказал Тулио, якобы шутил.
— Да, да.
— Они обожают комплименты, лесть, все — одинаковы. Как начнем играть в фанты, подстрою так, что окажешься с ней наедине…
Доменико вздрогнул.
— И сразу начни восторгаться, похвали в ней что-либо, только осторожно, не перестарайся. Скажешь, к примеру: «У вас дивные глаза, Анна-Мария, никогда не попадались мне такие». Глаза у нее правда красивые, не уверен только, можно ли сказать о глазах «попадались». Или так: «У вас бархатный голосок», — хотя нет, ее голоса не услышишь — вечно молчит. Лучше так: «Какие у вас дивные пальцы, этим пальцам все посильно исполнить…» — здорово, верно? Хорошо я придумал, скажи — нет! Ну угостишь?!
Теперь Доменико справа видел плечо девушки, нежное плечо и тонкую напряженную шею — тропинка сворачивала в сторону. Девушка шла задумавшись, глядя на дорогу. Не мог он отвести глаз, и сердце сжималось — какой далекой была слабая, хрупкая, непонятная и недоступная, какой далекой была всем и чужой…
— Когда перейдем через ручей, возьми ее под руку, помоги, да не так, чтоб схлопотать оплеуху, но твердо, дай почувствовать свою мужскую силу…
— Шалунишка, помоги, — сказала Кончетина супругу и обхватила Кумео за шею. — Боюсь ноги замочить.
— Давай, не бойся, — великодушно отозвался Кумео и помог ей перепрыгнуть.
— Мог бы осторожней, лапуся.
А Кумео уже вцепился чинному сеньору Джулио в ногу и дико взлаял по-своему. Перепуганный сеньор так подскочил, что очутился в ручье и, обернувшись, узрел скалившего зубы Кумео.
— Осел! Ослиное отродье, чтоб тебя! О, извини, Кончетина, детка…
— Ничего, ничего, дядя Джулио, — великодушно простила Кончетина. — В роду Карраско, в нашем славном роду, всегда любили вольные шутки.
— А осла зачем оскорбил?! — возмутился Александро. — Прекрасное животное, безобидное, чистое…
Изумленно смотрела на Кумео Анна-Мария, так изумленно, словно не верила увиденному — грубости, глупости, молча стояла среди всех улыбавшихся…
— Так, Кумео, давай, давай! — хлопнул его по плечу Винсентэ.
— Не теряйся, Доменико, — Тулио подтолкнул его локтем. — Давай помоги ей.
— Не могу.
— Иди, дурень, — и снова подтолкнул. — Ло-пу-ух…
Александро приволок между тем доску, перебросил через ручей и сказал Анне-Марии:
— Иди, дочка…
Девушка, улыбнувшись, осторожно, едва касаясь доски, перешла коротенький мостик.
Ей было двадцать лет, и в Краса-городе она считалась чуть ли не старой девой, но она и не думала об этом, никого не замечала, никто ее не привлекал. Не то что поклонника — подруги у нее не было, и сейчас, впервые на загородной прогулке, оказавшись за пределами своей комнаты, той самой, где царил властитель звуков, она растерялась среди шумных, развязных людей, чужая всем и далекая…
— Расположимся тут, — распорядился Дуилио, такой, каким был. — Здесь река, здесь благодатная сень леса, здесь же живительный воздух. Соприкосновение с лоном природы положительно влияет на организм человека и вообще на его здоровье, давайте же расположимся тут, как принято и положено в природе, и будем рассказывать возвышенные истории…