Через несколько часов, когда я отошла от наркоза, мне сообщили, что у меня больше нет яичников. Затем меня выписали, и я смогла вернуться домой с меньшим количеством органов, а позже тем же вечером, из-за моей внезапной неспособности наклониться или использовать какие-либо мышцы живота, к нам пришла Рейчел и, бодро опустившись на колени на полу в ванной, намазала кремом для бритья мои бедра и икры и принялась орудовать бритвой, чтобы я приехала в Калифорнию гладкой, шелковистой и готовой к пляжу. (Я любила Рейчел по многим причинам, но в тот день я убедилась, что и она любит меня. Сейчас она живет в Вашингтоне, мы не общаемся, но не потому, что поссорились, просто так сложилось.) В аэропорт я надела струящееся платье длиной до колена; это был единственный предмет одежды, который я могла надеть сама. Пока мамы не было рядом и она не могла помочь мне одеться, я была вынуждена отказаться даже от нижнего белья. (К сведению, не советую так делать во время национальных перелетов.) Я не могла ходить после операции, и отец устроил так, что меня возили по терминалу аэропорта в инвалидном кресле; в самолете я постоянно роняла вещи и просила симпатичного парня рядом со мной их поднять. Я рассказала ему об операции, чтобы он не думал, будто я лентяйка. Мне также постоянно приходилось принимать «перкосет»[18].
После приземления я отправила Адаму фотографию пальмы, а затем оставила бессвязное голосовое сообщение:
«Ты не поверишь, но вчера мне ни с того ни с сего сделали операцию, потому что у меня очень сильно болел живот, и теперь у меня больше нет яичников, ну разве это не безумие, а еще я в Калифорнии, ладно, хорошо, скоро поговорим, перезвони мне».
– Звучит очень страшно, – заявил он, перезвонив мне двадцать четыре часа спустя. – Но я рад, что с тобой все в порядке. Как проходит период восстановления?
Я в порядке?
– Швы на животе рассосутся через шесть недель.
Дни в Калифорнии шли. Ноа был звездой, в «Лос-Анджелес таймс» даже написали, что на сцене «от него глаз не оторвать». И хотя я не могла нормально ходить, плавать, ездить на велосипеде, наклоняться, чтобы надеть собственные туфли, и вообще делать все, что я надеялась делать в этом солнечном штате, я хотя бы немного загорела, лежа у моря, и пропустила несколько дней в школе. Могло быть и хуже, – повторяла я себе всякий раз, когда встречала очередной обеспокоенный взгляд матери или ее просьбу «проработать эту травму с психологом». Все могло быть гораздо хуже.
Но, несмотря на все мои сопротивления любой надвигающейся панике, она все равно часто подкрадывалась ко мне: мои возможности сузились, я лишилась чего-то, что еще не могла полностью осознать. Опыт, который большинство женщин считают само собой разумеющимся – биологическое материнство, естественное функционирование организма, – вдруг оказался недоступным для меня.
Поэтому я продолжала сопротивляться.
Вскоре мы все вернулись в нашу квартиру в Верхнем Вест-Сайде, и поскольку я внезапно стала восемнадцатилетней девушкой с менопаузой, то начала заместительную гормональную терапию (эстроген и прогестин, скоро я привыкла к этому) и написала эссе для поступления в колледж об операции, о первой трагедии в моей жизни, потревожившей волшебное неведение. По словам моей бабушки, это было прекрасное эссе – вдумчивое и живое. «Я так горжусь тобой», – сказала она мне тогда.