Хотя если подумать…
Не будь денег, не было б и лошадей, а не будь лошадей, то, возможно, – но это не точно, – я бы не встретила того мужчину.
Он не был обманщиком.
Я хорошо помню, какие убедительные предлоги он использовал, чтобы заманить меня туда.
В Австралии я привыкла говорить «да», привыкла говорить мужчинам, что они могут трахать меня – без презерватива! Потому что у меня нет яичников! И я не могу забеременеть!
Все так. В переулках, общественных парках, высотных отелях. В палатке, лодке, гамаке.
Дело было в Викторианских Альпах[26] в октябре, и весна в Южном полушарии была в самом разгаре. В поле паслись девять лошадей – они жевали траву, хвостами отгоняя мух, – как и говорил тот мужчина. Он перемахнул через ограду, приглашая меня следовать за ним. Он даже улыбнулся.
Конечно, он был незнакомцем, но, главное, он был лошадником. Не имело значения, что мы познакомились в «Тиндере». Я не в первый и не в последний раз встречалась с парнем из «Тиндера». Мне нужно было чувствовать себя желанной.
Итак, мужчина из «Тиндера» по ту сторону забора говорил с австралийским акцентом, и до сих пор парни с австралийским акцентом относились ко мне хорошо, делали то, что я просила – и позволяла – им делать.
В первом же сообщении в «Тиндере» Лаклан сообщил, что у него своя лошадиная ферма в нескольких часах езды от Мельбурна. Я ответила, что тоже езжу на лошадях. Затем погуглила его и его ферму и выяснила, что он профессиональный конкурист[27] и заводчик. Поэтому, когда он пригласил меня покататься, я не смогла устоять. Мы обменялись номерами, и по телефону Лаклан дал мне инструкции, на какой поезд сесть, на какой станции сойти и на какой машине он приедет за мной. Его голос звучал тепло и открыто. Помню, он даже чуть хмыкнул, прежде чем закончить разговор.
В поезде я представляла, что скажет Даниэль:
Ты всегда была чокнутой!
Конечно, ты поехала к австралийскому лошаднику, с которым познакомилась в «Тиндере», спонтанная авантюристка.
Конечно, такое могло случиться только с тобой.
Лаклан ждал в красной «Тойоте», когда подъехал поезд. Он оказался не таким привлекательным, как на фотографиях. Мое тело не гудело, и я не могла решить, расстроиться мне или выдохнуть с облегчением.
Он помахал рукой. Я помахала в ответ и, не задумываясь, села в его машину. От него пахло потом, сигаретами и немного навозом. По дороге на ферму, которой его семья владела и управляла на протяжении многих поколений, мы болтали о моих впечатлениях от Мельбурна и о его путешествиях по всему миру на соревнования; Лаклан часто и легко смеялся и не пытался дотронуться до меня, что казалось хорошим знаком.
Когда мы приехали, я последовала за ним на пастбище, легко проскальзывая через столбики ограды. Мне было что доказывать.
Никто из моих родителей не был лошадником, но они невольно вырастили одного. Все началось с полицейских лошадей в Центральном парке; ребенком я рвалась к их бокам, тянулась потрогать каждую часть их тела, и мои родители, обратив на это внимание, отвезли меня в Вермонт, когда мне было восемь лет, в мой первый летний конный лагерь с ночевкой. Там я научилась ездить рысью и галопом и прыгать, веря в то, что благополучно приземлюсь на другой стороне. Я не была легкой и грациозной наездницей, зато была бесстрашной. Каждая новая лошадь была для меня новым достижением: когда мне давали буйного, непредсказуемого трехлетку или шикарного, опытного скакуна, я знала, что доказала, на что способна. Уэсли, мой любимец, был атлетичен и полон энтузиазма. Энн говорила, что он удивительно послушно реагировал на мои ноги и руки, поэтому иногда я представляла, будто он мой.
Мы всегда слушали Энн. Она владела фермой. Ее кожа была обветренной и жесткой, седые волосы собраны в неаккуратный хвост. Я боготворила ее, даже – особенно – когда она ругала меня до слез. В первый раз это случилось, когда я неправильно привязала одну из породистых лошадей к забору, и, когда пришел кузнец, испуганная кобылка сломала столб пополам и ускакала на две мили, прежде чем Энн нашла ее в поле с окровавленной грудью и половиной столба, волочившейся следом. Мне было тринадцать, и это было худшее лето, с травмами и унижениями. Но в основном жизнь на ферме была тошнотворно идиллической. Десяток девочек в возрасте от восьми до шестнадцати жили вместе в причудливом доме с башенками, который построил муж Энн, Пол. Июнь, июль и август были влажными, липкими и шумными. Я ела нездоровую пищу и выкрикивала ругательства в адрес «Нинтендо 64», скакала без присмотра по грязным полям и сбрасывала навоз в тачки, вальсировала с вилами и общалась с другими девочками-лошадницами через денники[28]. Я ничего не умела, но радовалась жизни. Так продолжалось девять лет; мое тело окрепло, бедра и плечи стали мускулистыми. Это было мое собственное тело, которое принадлежало только мне и лошадям – по крайней мере, какое-то время.