Я смеюсь. Отнекиваюсь. Говорю, что меня не пустят в самолётом с горшочком мёда. Багажа у меня нет. А горшочек – стеклянный. Не буду же я сдавать в багаж один горшочек мёда. К тому же такси уже так долго стоит, что я, дай бог, и без багажа бы успела зарегистрироваться.
– Да пропустят они тебя! Это же – горшочек мёда! Всего лишь горшочек мёда!
– Ага, не хватает только воздушного шарика!
Боня кружит вокруг воздушным шариком.
– И от мёртвого осла – ушей! – мрачно брякает Ленка, недовольная тем, что её вызвали в школу, опять на предмет сына, разумеется. Вызвали в школу, и она не может меня отвезти в аэропорт. Ленка считает, что это её святой долг – отвезти меня в аэропорт. Хотя есть такси. И таксист, похоже, выспаться успел. Пётр Иванович считает, что вручить мне этот горшочек мёда – его святой долг. И что ты будешь со всеми ними делать? Никакого уважения к личным границам! И поэтому становится очень хорошо.
– От живого осла – хвоста! – смеюсь я. – Давайте ваш горшочек мёда!
Ещё серия поцелуев и объятий. И ещё серия скомканных поцелуев и объятий. И ещё серия воздушных поцелуев уже вдогонку такси.
Сижу на заднем сидении, как поц. Как натуральный поц. Сижу с горшочком мёда в руках и улыбаюсь, улыбаюсь!
– То ваша родня? – спрашивает меня таксист, глядя на мою идиотическую улыбку в зеркало заднего вида.
– Ага!
– На сестру вы не похожи. Зато с батей – одно лицо! Я сразу вижу. Я – хороший физиономист!
Ну всё, трындец и полный апофигей. Я мелко трясусь на заднем сидении, и вместе со мной трясётся горшочек мёда. И такси. И дорога. И белые шары Ланжерона. И чёрный кот с вертикальным взлётом. И весь этот город, который мне не нравится, трясётся в четырёхтактном ритме, пока московский лис танцует свой одесский фокстрот.
– Вам шо, смешинка попала?.. Всё, приехали, аэропорт… Ой, а у вас мельче нет? А то я сдачи не наберу!
И снова на правах послесловия
Памятник Владимиру Семёновичу Высоцкому, вокруг которого было так много споров, торжественно открыли 29 сентября в Одессе на Французском бульваре. На церемонию открытия к одесской киностудии пришли политики и артисты, а также несколько тысяч одесситов. Идею создания памятника В. Высоцкому в Одессе все одесситы поддержали единодушно, однако к победившей на конкурсе скульптурной композиции отношение очень разное.
Наглая позолоченная статуя, символ социалистического реализма.
В Одессе-2012 даже не статуя. Статуйка. Очередной одесский «кузнечик». Уже есть скрюченная нищенка, в которой вряд ли кто-то неподготовленный узнает великолепную Веру Холодную. Уже есть Дерибас-недомерок, отлитый из недоворованного металла. Теперь вот ещё и «кузнечик» Высоцкий, подозрительно напоминающий уменьшенную раз в двести «насекомую», пришпиленную к стеле на Поклонной горе.
Некий меценат, бизнесмен и депутат взял на себя, и… И в конкурсе выиграл кто-то, по всей видимости, дорогой для мецената, бизнесмена и депутата. Несмотря на то, что одесситы бушевали на предмет немедленного отзыва выигравшего на конкурсе проекта. Но… одесситы такие одесситы. Проект не отозвали. А воплотили. Дюка и Воронцова, слава богу, создали не нынешние скульпторы и архитекторы. И на том спасибо. Хотя с Высоцким зря они так. Не знаю, какая кличка появится у этого памятника. Если уж Вера Холодная – «привозная попрошайка», то… Даже представить боюсь. Между тем практически весь кинематографический Высоцкий – это Одесса. Одесса – это и кинематографический Высоцкий.
Вы всё ещё не понимаете, почему мне не нравится этот город?
Да, Одесса – врождённое, хроническое, неизлечимое заболевание. Порой, увы, постыдное. Когда я вспоминаю увиденный мною этим октябрём в Одессе памятник Высоцкому – мне стыдно, что я одесситка. Когда я слушаю его песни, написанные к «Интервенции», к «Опасным гастролям», – я горжусь тем, что я одесситка. Затем снова вспоминаю памятник, и… Кризовое циклическое течение. Как у маниакально-депрессивного психоза.
Именно этот постыдный памятник человеку, воспевшему Одессу, – пусть и не одесситу (строго говоря, ни Дерибас, ни Ланжерон, ни Воронцов не были одесситами. Они всего лишь… построили этот город) – и спровоцировал очередное обострение. Всегда такое нелёгкое для меня обострение хронического одесского синдрома. Каскадная реакция запущена. Процесс расцветает стремительно. Симптомы уходят медленно. И даже такая мощная терапия, как очередная написанная книга, результативна всего лишь очередным временным облегчением. Никак не полным выздоровлением. Насколько долгой и стойкой будет ремиссия – прогнозам не поддаётся. Только закончишь рукопись, только нальёшь себе стакан за очередное окончание всегда непростого для тебя течения «одесского обострения»… До рта не успеешь донести – звонок. Первый час ночи. Суббота превращается в воскресенье. А тут звонок!
16
Книга Татьяны Соломатиной «Мой одесский язык» оканчивается главой «На правах послесловия».