У Людвига никогда недоставало храбрости прямо спросить девушку о ее отношении к нему. Каждый раз, когда он отправлялся к Брейнингам полный решимости, будто кто-то брал его за плечо и сурово шептал: «Ты неухоженный, нищий, плохо одетый княжеский слуга. Можешь ли ты соперничать с университетским профессором?»
И когда он отважился все-таки войти в их дом, то умел рассказать девушке о своих чувствах только в бурных аккордах.
— Вы поняли меня, Лорхен? — спросил он однажды, после того как целых полчаса изливал свою душу клавишам.
— Может быть, да; может быть, нет, — отвечала она смущенно, чего раньше он никогда за ней не замечал. — Музыка всегда полна прекрасных тайн. Она заставляет трепетать сердце, волнует душу, но ее речь невозможно передать человеческими словами. Как же я могу сказать, как и что я поняла!
Людвиг в отчаянии опустил руки и сказал, глядя на клавиши:
— Мне кажется, что вам приятнее, когда рядом бывает Франц, а не я.
— Но почему же вы думаете, что я не могу одинаково любить общество ваше и Франца?
— Нет, — сурово возразил он. — Вы видите различие между нами!
— Разумеется, различие есть, — отозвался девичий голосок. — Я бы сказала так. Если бы я хотела вести ожесточенную борьбу со светом, я бы прибегла к вашей помощи, потому что в вас есть большая неукротимая сила. Но если бы мир и в самом деле начал рушиться, я бы укрылась под защиту Франца. В нем есть какая-то спокойная уверенность.
Он шел домой, сраженный ее словами.
Да, в нем есть спокойствие, во мне вечная буря. Это, конечно, так. Да, так! Но как я могу быть ровным и спокойным, если меня травит, как зайца, целый сонм охотников. Бедность, забота о братьях и об отце, который падает все ниже и ниже, унижения, прислуживание в замке, утомительные частные уроки для заработка, заботы о питании, платье, белье, топливе — все это для целой семьи… и сколько еще этих «охотников», хватающих его за пятки!
Теперь неделями он упорно сидел дома и работал, не показываясь в доме Брейнингов. И только спустя некоторое время снова появился, наполовину смирившийся со своим поражением. Правда, он еще не совсем утратил надежду. Может быть, расположения девушки он лишился не безвозвратно? Эту надежду непроизвольно пробудил в нем Вегелер, который, ей-богу, совсем не казался счастливым влюбленным!
Не желая того, и сама Элеонора дала повод для надежды.
К своему двадцатилетию Людвиг получил от нее письмо, над которым долго сидел в раздумье. В центре венка из засушенных листьев и цветов было старательно выведено:
Стихи эти несомненно были делом рук старшего брата Элеоноры — Кристофа, любившего слыть поэтом. Однако Людвигу это в голову не пришло. Он замечтался над милыми строками девичьего письма, ища в них хотя бы маленькую надежду на счастье. Однако скоро он убедился в своем заблуждении.
Когда однажды весной он прибежал к Брейнингам, охваченный радостью, Элеоноры не оказалось дома.
— Она пошла немного погулять с Францем, — спокойно сказала Елена Брейнинг. — Такой хороший день. Вы найдете их на рейнском валу.
Вид у Людвига был несчастный и сердитый.
— Не буду искать, не буду им мешать.
— Не принимайте так близко к сердцу то, что приносит жизнь. В мире каждому уготовано достаточно радости, только не всем в одно время.
Слова, которые должны были утешить, только ранили. Счастье в другое время и в другом месте? Ему оно не нужно.
Людвиг редко стал бывать в доме Брейнингов. Он погрузился в работу, а на укоры отвечал, что у него совсем нет времени. Зато он стал чаще поговаривать о Вене и о Моцарте.
По дороге в Лондон в Бонне ненадолго задержался маститый композитор Гайдн. Он прослушал некоторые сочинения Людвига и похвалил их.
А Нефе опять твердил о Вене:
— Сейчас для тебя в Вене есть уже двое наставников. И лучше их в мире нет!
Но Людвиг все не мог решиться. Он наивно надеялся, что сердце, умеющее так искренне любить, не может быть закрыто навсегда. Однако уезжал из Бонна с удовольствием, когда курфюрст предпринимал какое-нибудь путешествие, в которое брал с собой лучших музыкантов.