Но сочинение Бетховена — это больше, чем живописное полотно! В том нет движения, а бетховенская симфония полна его!
Но, может быть, можно сравнить ее с театральным спектаклем? Нет! Никогда! Она неизмеримо шире. В театре зритель видит только кусок жизни и всего лишь горстку людей — тех, что способна уместить сцена. А в героическом сочинении, создаваемом сейчас Бетховеном, за героем идут массы. Весь народ поднимается на отважный бой.
В этом бою он несет утраты, сраженный герой падает и траурный марш провожает его.
Человек может погибнуть. Но не это главная мысль сочинения. В оркестре звучат новые голоса. Молодость вторгается на историческую арену и подхватывает знамя из рук павших героев. На смену горечи утраты приходит решимость.
В завершающей части симфонии слышится победа. Торжествующий звон рисует нам безграничную радость победившего народа. Будто шагает войско под сенью знамен, и вслед за ним народные толпы. А вот прибегают дети. Ликование все возрастает. Суровый бой был не напрасен. Радость вернулась в мир.
Все это скажет «Героическая» симфония каждой впечатлительной душе.
Только весной 1804 года был завершен великий труд. На столе Бетховена лежала толстая связка нотной бумаги, и на верхнем листе виднелась надпись, состоящая лишь из двух имен:
BUONAPARTE.
LUIDGI VAN BEETHOVEN.[17]
Первым ее увидел Рис и с любопытством спросил:
— Так уже готово, маэстро? А вы в самом деле отважитесь поставить в посвящении имя человека, который является злейшим врагом нашего императора?
— Меня не интересуют ни друзья императора, ни его враги. Для меня важно лишь то, что Бонапарт является защитником свободы. Кто сумел защитить революцию, когда казалось уже, что она погибает?
Композитор всегда говорил о своем любимце страстно. Говорят, что Наполеон Бонапарт стал первым консулом, дабы восстановить в стране, ослабленной войной, спокойствие и порядок. Бетховен часто сравнивал его с великими консулами Древнего Рима — мужами храбрыми и преданными своей родине.
Он еще не догадывался, что в деятельности Наполеона произошли серьезные перемены. И первые вести об этом, по обыкновению, принес Рис. Вскоре после того как Бетховен закончил свое сочинение, юноша объявил:
— Вы кончили свою бонапартовскую симфонию, маэстро, а ваш герой кончил со своей консульской славой!
Бетховен воззрился на него:
— Неужели он убит?
Рис только махнул рукой.
— Он сам покончил со своей славой. Решил провозгласить себя французским императором!
Бетховен вскочил.
— Императором? — пробормотал он недоверчиво. — Бонапарт — императором? Это означало бы конец республики!
Рис в замешательстве развел руками:
— Пришли такие сообщения. В Париже уже властвует не консул Бонапарт, а его величество Наполеон Первый!
Бетховен оцепенел. На лбу его вздулась крупная вена. Такое уже было знакомо ученику: это всегда было знаком величайшего волнения.
— Если это правда, он предал республику! — вскричал Бетховен, и его пальцы начали судорожно сжиматься, будто готовые задушить кого-то.
— Говорят, что это так, — опасливо подтвердил Рис и медленно отступил к дверям. Ему казалось, что разгневанный маэстро может броситься на него, ни в чем не повинного вестника дурных известий. — В городе только об этом и говорят. Наверное, завтра об этом сообщат газеты.
Нахмуренное чело композитора отразило бурю, бушевавшую в его душе. Сколько раз повторял он, что республиканская Франция — это залог свободы в Европе, а Бонапарт хранитель этой свободы! Сколько раз объяснял он своему ученику, что Франция создает вокруг себя республики: в Италии, Бельгии, Голландии, и что число освобожденных государств будет расти и в одно прекрасное время дело дойдет до Вены.
Его львиная голова сотрясалась и смоляные волосы вздымались, как грива.
Потрясая кулаком, он вдруг воскликнул, и голос его был полон презрения:
— Этот тоже обыкновенный человек! Теперь он будет топтать ногами все человеческие права, следовать только своему честолюбию, будет ставить себя выше всех других и сделается тираном!
Он быстро подошел к столу, на котором лежала симфония с надписью «Buonaparte», вырвал заглавный лист, одним движением сильной руки разорвал его сверху донизу и бросил на пол.
Испуганный юнец смотрел на это, стоя в полуоткрытых дверях. Ему казалось, что его учитель лишился рассудка.
А тот мерил комнату большими шагами, сопровождая их неразборчивым бормотанием. Рис уловил лишь отдельные слова: