Запыхавшись, вбегает Аревик:
— Вас спрашивают. Какой-то бородач. По-русски хуже моего говорит.
Сона быстро вышла во двор — кто бы это мог быть?
Незнакомец разговаривал с Камсаряном, который, по всему видно, только что пришел сюда.
— Знакомься, Сона, — сказал отец. — Вольфганг Маер, из Берлина, учится в Ереване. — Потом обратился к молодому человеку: — Сона Камсарян. Ну, мне пора, а вы беседуйте.
— Звонок еще пе прозвенел.
— Я уже второй раз ваше село, — с трудом подбирая русские слова, заговорил Вольфганг Маер, — а про школа не знал. Великолепно.
— Звонок, кажется, запаздывает, — сказал Камсарян.
— Великолепно, — повторил Маер. — Я мог бы писать про эта школа…
Сона засмеялась:
— Какая там школа! Просто мы с отцом…
— Они не будут забывать, фройлейн Сона, никогда не будут забывать. Я говорил с одна девочка.
— Это Аревик.
— Она имеет удивительный глаза. Печальный. Как у большой.
— Армяне рождаются такими. Это кто-то из наших великих сказал. Армяне не бывают молодыми… Так что Аревик получила свои глаза от дедов-прадедов. Мы еще не полностью истратили это грустное наследство. К сожалению, мы миллионеры по печали.
— Вы были Берлин?
— Да, три года назад. Жаль, нас в Ваймар не свозили.
— Ваймар — это великолепно. Говорите, фройлейн Сона…
Вдали, на высокой скале, отчетливо вырисовывалась Одинокая часовня.
31
Все оставшиеся в селе мужчины собрались возле кузницы. Даже Ерем Снгрян явился, а он редко показывался на людях.
— Председатель, мы с севом не запаздываем? — спросил Оган.
Восканян посмотрел на него мрачно.
— Сирак умер, — сказал Врам.
— Какой Сирак? — поднял голову Восканян.
— Агаян? Первый беглец? — спросил Камсарян. — Когда? Кто сказал?
— Сирак был старше меня. — Оган в уме произвел кое-какие подсчеты.
— Нет, младше, — сухо оборвал его старик Ерем. — Года на три младше.
— Может, скажешь, и ты младше меня?
— Нет, я старше тебя. При Андранике ты был от горшка два вершка, а я уже сражался.
Уж этот полководец Андраник! Чем бы хвастались шестьдесят лет армянские старики, если бы его не было? Если кто-нибудь вздумает заняться переписью их имен, число перевалит за пятьдесят тысяч. И каждый из этих пятидесяти тысяч расскажет о полководце свое, да еще такое, что с ним, рассказчиком, лично связано. («Однажды полководец говорит: «Слетай…», «Мы с Андраником Эрзерум осаждали…», «Генерал как-то ночью в Ван направился. И говорит: «Если враг нападет, сам знаешь, что делать, не мне тебя уму учить».) И каждый из них, если им верить, получил от полководца какой-либо подарок: коня, меч, сладкое или едкое словечко, улыбку или оплеуху.
Рассказывают, рассказывают, и конца тому нет…
Пятьдесят тысяч рассказчиков, а отряд Андраника состоял максимум из пяти тысяч человек.
— Захватили, значит, турки Гюмри… — старик Ерем уже не мог остановиться.
— В восемнадцатом году? — вмешался Камсарян. — Ты хочешь сказать: Александрополь?[75] И правильнее будет выразиться: не захватили, а вошли беспрепятственно. Потому что, когда говорят «захватили», подразумевается бой, сражение, сопротивление. А Гюмри твой ни разу по врагу не выстрелил.
— Пусть будет по-твоему, — Ерем Снгрян не лез на рожон, он знал, что учитель прав, но нить его мысли прервалась. — Так о чем я говорил?..
— Вот и Сирак ушел, — сказал Оган. — Умер наш односельчанин. А ведь не старый, мог бы еще годков двадцать пожить.
— Если б тут остался, сто двадцать лет бы прожил, — подтвердил Камсарян. — Так нет, первым село покинул. Первым…
— Уехал, а теперь вот возвращается, — невесело усмехнулся Врам. — Ведь привезут.
— А как же? Своя земля, — сказал Оган.
— Значит, земля, на которой мы сейчас сидим, ему принадлежит? — вспылил Камсарян.
— Тут ведь человек родился, — виновато объяснил Оган. — Я про это…
— Ну, если это земля Сирака, я пошел.
И действительно поднялся и пошел неровным быстрым шагом.
— Обиделся учитель, — сказал Восканян — Вы уж его поберегите.
— Да что я такого сказал-то?
— Ну что бедный мой отец сказал такого? — вступился Врам. — Ушел, будто он князь, а мы его слуги. Село исчезло, а он крышу красит.
— Учителя учить вздумал, сопляк? — взорвался Оган. — Саака Камсаряна? Замолчи! Да, он мне князь, а я его слуга. А ты, стало быть, сын слуги!
— Прекратите! — сказал Восканян. — Нужно в Ереван ехать, Врам. Дело есть. Наверно, и на ночь там останемся.
— И меня возьмите, — впервые подал голос Размик Саакян. — У меня тоже в Ереване дело.
— У тебя там каждый день дело, — хмуро оборвал его Восканян. — Я еще в райцентр должен заехать за одним человеком.
— Ладно, и я с вами. Мне тоже кое-кого там повидать надо. А назад пешком вернусь. Или, может, подвезет кто-нибудь. А Ереван не убежит.
Восканян печально повторил:
— Ереван не убежит… Ну поехали.
Восканян, Врам и Размик поднялись и стали быстро спускаться вниз — к «виллису», стоявшему возле наскального хачкара.
— Да, — вспомнил наконец старик Ерем, — когда турки в Гюмри вошли, мы с Андраником в Лори были.
— Вдвоем? — поинтересовался Оган.
— Да нет же, и отряд с нами.
Ерем с Оганом впервые после примирения сидели рядом посреди села.
— Ты рассказывай, — сказал Оган, — а я почитаю и одним ухом тебя послушаю. Я до самого интересного места дошел.
Сирак Агаян покинул село в пятьдесят втором году. Оно еще было живым и многолюдным — домов в сто двадцать. Из труб дым валил, мельница работала, школа гудела от ребячьих голосов. «Эта дыра не для меня, — заявил Сирак. — Чем мои дети хуже других? Пусть университет кончат». Летом, бывало, наезжали. А потом стали только осенью приезжать — собирать орехи. «Ребята твои университет окончили?» — спросил как-то Си-рака Камсарян. «Да нет, оба по торговой линии пошли, любят это дело, — ответил Сирак. — Разве ж нынче родительское слово что-нибудь значит?..»
Сирак, значит, умер.
Камсарян сидел у водопада, и мелкие брызги долетали до него. Это было приятно — лоб его пылал. В пятницу он вызван в исполком. В пятницу. Стало быть, через пять дней. Что ему скажут? И кто скажет?
Пастух Сулейман курил, сидя на своем обычном месте и прислонившись спиной к хачкару. При виде Камсаряна быстро поднялся.
— Добрый вечер, маалум Камсарян.
— Добрый вечер, Сулейман. Как дела?
— Хорошо. Овцы наелись, напились. Я их в дома загнал, чтоб поспали. Какая тут трава, какая вода…
Из дома доносились детские голоса, какая-то женщина то входила в дом, то выходила.
— Твои, Сулейман?
— Да, маалум. Теплые дни наступили, решил привезти их сюда.
— Сколько у тебя ребятишек, Сулейман?
— Одиннадцать. Я их вчера привез. Дочке месяц.
— Да хранит бог твоих детей, Сулейман.
— Благодарю тебя. И брат хотел сюда перебраться. Я ему тут хороший дом подыскал. Так нет — в Сисиан[76]ни с того ни с сего подался. И там тоже, говорит, хорошие дома пустуют. Строите вы на совесть, маалум.
Камсарян не ответил. Помолчал, потом мягко сказал:
— Ты с этим камнем поосторожнее… Этому камню тысяча лет.
— Прости, маалум, прости. Лучше, чем за детьми своими, пригляжу за ним. Хорошо, что ты сказал, я ведь не знал, я пастух всего-навсего.
— Я как-нибудь загляну к тебе, Сулейман. Примешь гостя?
— Это будет самый великий день в моей жизни, маалум.