— В слове «Айастан»?
— Ну и что же, говорить могу, а…
— Написала бы по-французски, — поддел я ее.
Она не поняла иронии.
— Он хотел по-армянски.
…И я вспомнил школу для репатриированных из Турции армян в городе Абовян, недалеко от Еревана. Но до этого мне на память пришла история одной турчанки. В 1915 году из армянского села недалеко от Карса турки похитили армянку. Через неделю ее брат, исполненный мести за сестру, отправляется ночью в турецкое село и выкрадывает молоденькую турчанку. Он приводит ее в свою деревню, но… но проходит время, он влюбляется в нее, женится, рождаются дети. В 1946 году эта семья репатриируется в Армению и поселяется в Абовяне. Турчанка была матерью армянского семейства, все знали ее историю, и все звали ее Айкуи.
В 1973 году она поехала в Турцию, на свою родину, повидать родных. Мужа не было уже в живых, дети выросли, и в Турции ей предложили остаться, тем более что она получила солидное наследство. Айкуи уехала по приглашению на три месяца, но вытерпела всего двадцать дней и вернулась домой, в Армению. В 1976 году она умерла. «Айкуи была святой женщиной, — сказали мне в Абовяне те, кто знал ее. А знали почти все. — Иногда пела турецкие песни, говорила, что скучает по своей деревне, языку».
И вот школа, где учатся армяне, репатриировавшиеся за последние 5–6 лет из восточных провинций Турции. Вечер, обычные уроки в школе кончились, горит свет только в одном классе. Входим, с парт поднимаются пожилые мужчины и женщины, самая молодая в классе — это учительница, Ирма Лалаян. Я прошу продолжить урок, и получается, что присутствую на самом необычном в мире уроке. «Ученики» не знают армянского даже как первоклассники. Их беседу с молодой учительницей я записываю.
— Серебро, понимаешь, Асатур?
— Понимаю — не золото, а серебро.
— Какая разница — река или ручеек?
— Река — много ручейков.
— Составь предложение со словом «прохлада».
— В нашем Цахкадзорском лесу очень прохладно.
— Ты был в Цахкадзоре?
— Нет.
— Микаэл, составь предложение из слов «лес» и «прохлада».
— Прохладным утром мы отправились в лес.
— Для чего отправились в лес?
— Да так… собрались и отправились…
На столах лежит азбука, иллюстрированная, с большими буквами. Аревик, женщина лет пятидесяти, читает: «У него красный галстук».
— Как провели вчерашний отдых, Асатур?
— «Отдых» понял, остальное нет.
— Хочу, чтобы мои дети, — говорит Андраник, — стали хорошими людьми на родине. Дома я каждый день спрашиваю у детей — какие сегодня получили вы отметки?
Один из детей Андраника в десятом классе, другой — в седьмом. Сам он — в первом.
— А дети у тебя спрашивают, что ты получил, Андраник?
— Нет, щадят… Но когда задаете наизусть, дочь помогает мне… Наизусть трудно.
Микаэл и Гёзал — супруги, на их парте тоже азбука.
— Расскажите о каком-нибудь интересном дне из вашей жизни.
— Теперь каждый день нашей жизни интересный.
— Товмас, тише, — стесняясь, делает замечание двадцатидвухлетняя учительница тридцатилетнему первокласснику.
Дальше сидит тикин Аршалуйс, ее сын скоро вернется из армии, а сама она уже выучила двадцать две буквы.
— Товмас, ты был вчера на футболе?
— Я поехал на такси, очень волновался.
— Кто-нибудь больше, чем ты, волновался на стадионе?
— Как же это сказать? — Товмас вдруг забывает все слова, краснеет, нервно ломает пальцы. — Я не виноват… что так говорю… Мой отец не был виноват, что так говорю…
— На каком-нибудь языке ты умеешь писать? Скажем, на турецком?
— Разве там в деревне есть турецкие школы?
— А на курдском?
— Разве были курдские школы?
— Хочешь выучить армянский?
— Учу, сколько хватает времени. Но ведь времени мало. Дом строим.
— Постепенно выучишься, Товмас.
— Что понимаю, то понимаю, но чаще — не понимаю. Знаете, что трудно, учительница? Когда не понимаю, какое слово не понимаю…
Потом читают наизусть. Здоровенный детина Асатур, заикаясь, находит, нет, открывает для себя армянские слова. Он путает строчки, то, что не знает, пропускает, тут же редактирует и сокращает стихи.
На уроке присутствует Тагуи, дочь супругов-первоклассников Сурена и Сильвы. Она снисходительно поглядывает на отвечающую урок мать.
— Лепет… Кто лепечет?
— Дети.
— Мы тоже сейчас лепечем, — говорит Сильва то ли с грустной радостью, то ли с радостной грустью.
— Составьте предложение со словом «красивый».
— Армения для души моей очень красива.
— Снег на горе Арарат очень красивый.
— Товмас, ты.
— Может, так — наша учительница самая красивая?
Учительница краснеет, а для меня самое красивое — этот необычный, удивительный класс.
Не знаю, смог ли я ответить побывавшей в Индии девушке? Хотя вовсе не хотел ей отвечать, просто ее и эту удивительную школу я вспомнил одновременно. Случается же такое.
46
— Кто-то назвал армян донкихотами среди наций. Рубен мрачно улыбается.
— Кто-то назвал… Кто назвал? Когда? Дон-Кихот… Разве у него были реальные враги и друзья? А мы воевали с реальными врагами, и друзья у нас тоже были настоящие. Ты это прекрасно знаешь.
— Да. А еще знаю, что, когда бывало очень уж трудно, мы кричали: «Нас мало, но мы армяне».
— Так патетически? Крик бывает короток. Самое большее можно крикнуть: «Вперед, храбрецы!» Народ свой надо любить так, как любила своего отца, короля Лира, его младшая дочь Корделия: «Я вас люблю, как долг велит — не больше и не меньше».
— Не больше и не меньше, — повторяю я, и мне вспоминаются. слова поэта: —«О родина, горькая и сладкая!»
— Да, именно, — произнес Рубен, — горькая и сладкая.
— А еще вот что сказал другой великий армянин, который родился и прожил жизнь на чужих берегах, когда его спросили: «Вы столько лет на сцене, не чувствуете, что стареете?»
— И что же он сказал?
— «А я никогда и не был молодым, — ответил он, — армяне рождаются стариками. Как я могу почувствовать, что старею?»
Рубен хмурился.
— Это звучит как эпитафия. Пусть даже поэтическая и пусть даже есть в этом некая крупица правды. Но если вдруг принять эти слова всерьез, они звучали бы как надпись на памятнике. Все наши великие рождались молодыми и умирали молодыми — независимо от возраста. Мы — молодой народ. Мы должны, если хочешь — вынуждены быть молодыми. Человек, сказавший эти слова, — я догадываюсь, кто он, — тоже молод. Ни один пожилой человек не говорит, что он стар, а молодой скажет, потому что он не боится слова «старость».
— Звучит парадоксально.
— Тот артист тоже говорит парадоксами. Дело б другом — как нам сохранить эту свою молодость, не переставая быть древними, то есть быть одновременно и молодым и древним. Как сделать, чтобы эта древность не обернулась грузом, не стала горбом, не согнула бы, не заставила все время смотреть под ноги. А надо смотреть вверх, оглядываться по сторонам, надо вперед смотреть.
— А также еще и назад.
— Изредка.
— Изредка?
47[49]
…Жаль, не удалось отпраздновать день рождения матушки Нунэ.
Ей исполнилось восемьдесят пять лет.
Оставалось два месяца, а в ее ереванском доме (у старшего сына) собрался, так сказать, семейный совет. Поговорили, обсудили — внуки, правнуки шумели, хохотали; сын, дочь, зять что-то считали, решали. Нужно устроить пышный, торжественный праздник; ведь матушка Нунэ — старейшая в роду и все так любят ее. Дом, конечно, не мог вместить такого количества гостей, поэтому прикидывали, какой же зал снять в городе? Может, вместо машин нанять фаэтоны, а матушку Нунэ обрядить в свадебный наряд?.. Словом, строили тысячи разных планов. Внуки и правнуки думали, что подарить бабушке. Подарок надо сделать своими руками, купленный бабушка не примет.