Он вконец растерялся:
— Я в Армении не был. Был на Кавказе, но севернее…
Поезд бежит все с тем же рвением. В квадратном окне меняются ландшафты, люди, города. А между мною и новым знакомым стоит на столике деревянная кукла с удивленными красными глазами.
Моя последняя игрушка.
НАША ШЕЛКОВИЦА
У сынишки моего друга Варужана два деда, две бабушки, три квартиры (отцовская — раз, материнская — два, отцовых родителей — три). И в каждой квартире его ждут и велосипед, и волчок, и всякие прочие игрушки, и одежда — в общем, все, что душе угодно. А вот своего отца, Варужана, он по году не видит. Тот в разводе с женой — устал от тещи с тестем, просто не выносит их.
Раз в год Варужан вдруг вспоминает обо мне — заявляется без звонка. Обычно на работу. Домой ко мне не ходит. У меня двое ребятишек, а у них на двоих один велосипед, общие игрушки и одна-единственная бабушка.
А не застанет меня на работе, заглянет еще через год. Сегодня застал.
Я попросил секретаршу никого ко мне не впускать, и мы спокойно опустошаем по седьмой чашечке кофе.
Вдруг Варужан вспомнил нашу сельскую шелковицу. Но это после. Сперва вошел, поздоровался, сказал, что с рынка, и выложил из кожаного портфеля на мой письменный стол яблоки — штук семь-восемь.
— Любуйся, — говорит. — Только жаль, несъедобные.
Варужан разложил яблоки — гладкие, как волчки, которыми мы забавлялись в детстве, — прямо посреди моих бумаг.
— Крепенькие, — говорит, — ни одной червоточины. Червяк не дурак, чтоб в химии жить. Поумнее нас.
— Слушай, — говорю, — не люблю я яблоки. Никакие — ни натуральные, ни химические… Как твои дела-то?..
— Понимаешь, — он одно за другим стал кидать яблоки в окно. — А впрочем, ни черта ты не понимаешь. Если так будет дальше, наши сыновья соорудят искусственные горы, спроектируют искусственные ущелья..
И вдруг:
— А ваша шелковица в селе цела?
— Спилили. Те, которым мы дом продали. Ведь и шелковица уже им принадлежала.
— Неправда! — заорал Варужан. — Это шелковица нашего детства! Шелковица твоего деда!
С чего это он моего деда помянул?
…Дед умер под этой шелковицей. Мать рассказывала: пришел он как-то усталый с виноградника, весь в поту, сел наземь, прислонился к дереву, и, не успела бабушка чай принести, он на тот свет отправился, где от пота уже нет вреда, а от крепкого чая уже нет пользы и где единственные облака над головой — это белые древесные корни.
— Они потом и шелковицу спроектируют, и пшат[56] — орет мой друг. — А знаешь, какое это чудо — пшат?
Смеюсь. Пессимистическим фантазиям Варужана нет предела. Он, видно, опять ходил проведать сына, а теща с тестем не пустили его, заявили «ему пора спать», или «он занимается музыкой», или еще что-нибудь в этом роде.
— Артура два дня назад по телевизору показывали. На виолончели играл… Хорошо играл… И так вырос…
Варужан уставился в одну точку, стал какой-то потерянный.
Потом произнес:
— Все собираюсь телевизор купить. Да я ведь дома почти не бываю. А карманных телевизоров пока не придумали.
— Придумают, — говорю. — Вот это будет чудо!
— Чудо — это пшат, — друг мой опять свернул к пессимизму, — пшат и шелковица твоего деда.
Он неистово втягивает в себя сигаретный дым и со злостью взирает на широкие, в металлических рамах окна.
— Ты вот, к слову, своих дедов в глаза не видывал, тебе о них только рассказывали, и все-таки есть у тебя дед — точно тебе говорю. А дед моего Артура, мой отец, живет в одном городе с внуком, через две улицы, рядышком, но у Артура нет деда. Велосипеды есть, свитера-костюмы есть, все, что душе угодно, есть, целых три квартиры есть, а вот деда нет.
— Ты случайно не выпил?
Друг укоризненно смотрит на меня, медленно поднимается и направляется к двери.
— Я прихожу к тебе, когда мне больше некуда идти. А пью я в остальные дни…
Еле удается его усадить. Как бы поднять его дух?
— Представляешь, — говорю, — из дерева сделали пушку, настоящую пушку, которая стреляет? Ну не чудо?..
— Из дерева твою башку сделали. Других деревянных чудес я не знаю. Только жаль, она у тебя не стреляет.
— Нет, я серьезно — деревянную пушку! — игнорирую я его издевку. — Это было в первую мировую войну, в Араратской долине, в каком-то селе. Понимаешь^ по ту сторону реки находились турки и постепенно сжимали кольцо. Неизвестно, кому это пришло в голову, но только крестьяне пять дней и ночей корпели над пушкой и таки смастерили. Уж не знаю, из чего они ядро сделали. И как пальнут лунной ночью! В полнейшей тишине взрыв показался кошмарным, а дым очень долго не рассеивался. Пушку, естественно, разнесло в щепки, но зато турки со страху задали деру. Скажешь, не чудо?..
— Твой дед сумел бы сделать такую пушку, — говорит мой друг. — Он был особый человек. Сам как пушка… только вот добротой стрелял.
Что он знает о моем деде?
И что я знаю о своем деде?
— Поехали в село, — говорю. — Побродим по ущелью, пошуршим сухими листьями. Только обещай не морочить мне голову — мол, через двадцать лет сыновья спроектируют искусственные ущелья.
— Поехали, — говорит, — проведаем вашу шелковицу.
— Да ее спилили, я же говорил…
— Ты когда кончаешь работать?
— Часа через полтора.
— Я в пять за тобой зайду. Со мной, может быть, Артура отпустят, а ты Армена захвати. Поедем вчетвером.
Армен — мой сын. Ему недавно исполнилось четыре годика. Вот обрадуется!
— Ладно, — говорю, — жду.
Первым делом спускаемся в ущелье, так хочется Армену, и Варужан уступает. А в ущелье гуляет поздняя осень, речка полноводна, и все наполнено каким-то звоном — может, это и есть самая лучшая на свете тишина. Ложусь на толстый волшебный тюфяк из опавших листьев. Небо — мое одеяло. Армен увидал в луже лягушонка и притих, изумленно уставившись на него. Варужан направился к воде — что-то говорит, что-то показывает Артуру. Тому лет девять-десять — разодет он не для села.
— Давай я отвезу тебя домой, сестричку напугаю, — уговаривает Армен лягушонка. — А хочешь, понесу тебя в детский сад, ты будешь в младшей группе, а я в старшей. Я уже большой.
Пучеглазый лягушонок смотрит на Армена.
— Завтра, когда мы приезжали, лягушонок здесь сидел, я его видел, — Армену знакомо одно-единственное понятие времени, «завтра», а в ущелье мы были месяц назад.
— Да, это он самый, — подтверждаю. — Я его запомнил.
Армен тихонько подкрадывается к лягушонку — видимо, хочет его схватить.
— Фу! — вдруг раздается над головой. Это подошел Артур. — Не прикасайся, Армен! Фу!
Лягушонок прыгнул и исчез в листве. Армен чуть не плача смотрит на меня.
— Сам ты фу! — говорит он обиженно. — Зачем спугнул?..
— Дядя, объясните же ему, — обращается ко мне Артур, — лягушку трогать нельзя, она грязная.
— Почему? — удивляюсь. — Лягушка живет вот в этой воде, а смотри, какая она чистая, прозрачная.
— А мне дедушка говорил.
Я прихватил с собой хлеб, сыр, фрукты — достаю все это и раскладываю на столе из сухой листвы. Варужан растянулся на земле, Армен уселся на камень, Артур продолжает стоять — весь чистенький, отутюженный.
— Камень холодный, — говорит он, — а земля грязная.
— Земля не может быть грязной! — орет Варужан. — Мне просто плакать хочется, — последние слова адресованы уже мне.
— Опрокинь стаканчик, — даю ему пива.
— И мне, — тянет ручонку Армен.
— Только один глоток. Ладно?
— Ладно, — говорит Армен, но из моего стакана не отпивает, ему нужен свой стакан. Наливаю. — За здоровье ущелья, — говорит он, — за здоровье лягушонка, за здоровье камня, — и, радостно причмокивая, выпивает свой глоток пива.