Из сладостного забытья, с каким она взирала на визитную карточку, девушку вывел звук шагов снаружи. Кто-то шел через сагуан.
– Наконец-то, Валериан!
Шаги стучали торопливо, как если бы человек торопился. Но так и подобает брату, сильно задержавшемуся с возвращением.
Адела поспешила навстречу с вопросом, готовым сорваться с уст.
– Валериан? – уже промолвила она, но осеклась. – Madre de Dios![15] Это не мой брат!
Да, это не был ее брат. То был бледный и запыхавшийся мужчина, пеон с плантаций.
– Сеньорита! – выдохнул он, завидев ее. – Я принес печальные вести. В казарме мятеж, пронунсиаменто. Бунтовщики добились успеха, и мне жаль говорить, но господин полковник, ваш брат…
– Что с ним? Говори! Он…
– Не убит, нинья[16]. Только ранен и взят в плен.
Адела Миранда не упала и не лишилась чувств, будучи не из робких натур. Она росла среди опасностей, большую часть жизни испытывала тревоги индейских набегов и революционных переворотов, поэтому сохранила спокойствие.
Одного за другим отправляла девушка в город тайных лазутчиков, сама же ждала ответа и, склонившись у образа Пресвятой Девы, молилась.
До самой полуночи ее курьеры уходили и возвращались. Затем появился некто, кто был гораздо больше, чем посланец – брат собственной персоной!
Как ей и сообщили, брат был ранен и прибыл в компании гарнизонного хирурга, своего приятеля. Они примчались в большой спешке, словно за ними гнались по пятам. Как вскоре выяснилось, за ними действительно была погоня.
Полковник Миранда поспешно отобрал самые дорогие из своих сокровищ. Беглецы погрузили их на вереницу мулов, оседлали коней и отбыли. И едва успели удалиться с места действия, как клевреты нового коменданта, возглавляемые им самим, ворвались в дом и завладели им.
К этому времени негодяй, по счастливой случайности, был не в себе – упился до такой степени, что едва соображал, что творится вокруг. Словно во сне, выслушал он весть, что полковник Миранда улизнул. Еще ужаснее было то, что предполагаемая его жертва тоже вырвалась из западни.
На рассвете, несколько протрезвев, он принял рапорты от тех, кого отрядил в погоню – все повторяли одну и ту же повесть о неудаче. Урага впал в ярость, граничащую с безумием, так как бегство бывшего коменданта Альбукерке лишило его двух вещей, самых заветных в жизни: мести мужчине, которого он всем сердцем ненавидел, и обладания женщиной, которую страстно любил.
Глава 6. В окружении
Равнина из чистого песка, отливающего красновато-желтым блеском в лучах восходящего солнца. К востоку и западу она простирается без конца и без края, но на севере ограничена цепью гор с плоскими, как стол, вершинами, с юга же обрамлена чередой утесов, вздымающихся, подобно отвесной стене, на высоту в несколько сот футов и уходящую вдаль, насколько хватает глаз.
На полпути между этой протяженной оградой и горами располагаются шесть больших фургонов «конестога»[17], сцепленных между собой и образующих фигуру, напоминающую ромб или эллипс – корраль. Внутри корраля находятся пятнадцать человек и пять лошадей.
Только десять человек живы, остальные пять – мертвы, и тела их распростерты между колес фургонов. Трех лошадей постигла та же участь.
С наружной стороны множество убитых мулов – некоторые запряжены в торчащие оглобли, сломавшиеся под тяжестью туш. Обрывки кожаных ремешков и упряжи свидетельствуют о том, что иным животным удалось освободиться и умчаться прочь с опасного места.
Внутри и повсюду вокруг заметны следы схватки – почва истоптана и изрыта копытами и сапогами, тут и там видны ручейки или лужи крови. Поскольку жидкость быстро впитывается в песок, это означает то, что кровь пролита недавно – кое-где она еще дымится.
Все признаки говорят о только что кипевшем бое. Да и как может быть иначе, ведь схватка все еще продолжается, вернее, стихла на время, чтобы перейти в новую фазу, обещающую стать еще более ужасной и кровопролитной, чем закончившаяся только что.
Трагедию объяснить несложно. Нет нужды задавать вопрос, почему фургоны остановились или почему люди, мулы и лошади погибли. На расстоянии ярдов в триста дальше по песчаной равнине располагается другая группа конных, числом около двух сотен. Полуобнаженные тела всадников имеют кожу бронзового цвета, причудливо разрисованную красками: белыми, как мел, угольно-черными и красной охрой. Это, а также кожаные набедренные повязки, леггины[18] и плюмажи из перьев, подобные зарослям на головах – все эти признаки говорят о принадлежности этих людей к индейцам.
17
Конестога – крытый фургон переселенцев. Этим же словом называлась одна из пород лошадей-тяжеловозов.