– О-ооо! – сказал Юрий Сергеевич, встретив меня на пороге железного модуля, приделанному к Партийному архиву Свердловской области. Как выяснилось позже, под его эгидой он там и подвизался с тремя помощницами и одним помощником, – О-о, какие люди! Ты как сорока на хвосте, всегда приносишь самые свежие новости!
После горячих объятий и восклицаний «В тебе появился европейский лоск!», уже выслушав мою горестную повесть о Шульце, Юрий Борисихин начал накручивать завиток поседевших кудрей над ухом. Он всегда так делал в минуту величайшей задумчивости.
– Какую же должность мы тебе придумаем?! – наконец, сказал он.
Прошу заметить, шёл девяносто четвертый год прошлого столетия.
Все хватали последние нерасхватанные куски перестройки. Никто ни с кем уже не хотел делиться.
На обед он меня повел в ресторан. Тем же вечером мы отправились в сауну. Юрий Сергеевич был рад мне. Ничего не изменилось. Только сауна стала приватней. В каком-то бывшем детском саду целый комплекс развлечений для новых русских. Там, обхаживая меня веничком по плотно сжатым ягодицам, Борисихин постановил:
– Будешь ты у нас пресс-секретарем УА ЮНЕСКО. Звучит?!
– Звучит, – согласилась я.
Пресс-секретаря тогда в нашей стране ещё ни у кого не было. Даже у Ельцина.
И понеслось. Подготовка к Всемирной Конференции по культуре Урала. Бесконечные накручивания завитков поседевших кудрей. Дурацкие тексты, которые я для него писала. ещё более дурацкая правка, которую он себе позволял. Хотя нет. Справедливости ради стоит отметить, что Борисихин только украшал мои творения. И даже придавал им смысл. Он всегда умел звать меня за горизонт.
Стоп. Полгода назад приснился. Будто я на Мустеке[11], в метро, уже выезжаю наверх. А он стоит десятью ступенями ниже. И меня увидел, а я убежала. Десятью ступенями выше. В общем, обратилась в бегство, и слышу спиной «Ирина!», и бегу быстрей. И при этом думаю – вот что ему от меня надо?! Неужели «долгодобый побыт[12]» в Чехии?! Простите. «Долгодобый побыт» – это то, что мы имели из года в год с продлением по полтора месяца, беганьями по ужадам, платежками за то за се, за каждую бумажку, пока, слава Богу, не вступили в Европейский Союз. Тут мы все стали «резидентами», мой папа чуть третий инфаркт не схватил, но это я забегаю вперед, а в сущности, что плохого мне сделал Юрий Сергеевич?! Денег всегда «жилил» платить?! Так он объяснялся «Ирина, у меня шестеро детей, не заставляй меня платить за седьмого». Ресторан хоть каждый день, сауна раз в неделю – это, пожалуйста. А вот добавить хотя бы тридцатку к тем тремстам, которые он мне положил, ни в какую. Он хотел, чтобы я ела из его рук. Я и ела. Только вот Наташа частенько оставалась голодной.
Бывало, что домой я возвращалась в десятом часу вечера, а её всё не было дома, хотя я и наказала ей строго-настрого быть дома в девять. Мы даже написали режим дня, в котором был пункт «Возвращаться домой не позднее девяти, как штык». Причем, я диктовала этот пункт в возбуждении и продиктовала «как шты-ык!», она так и написала «Возвращаться домой не позднее девяти, как шты-ык». За полтора года обучения на чешском языке, она навсегда утратила русский письменный.
А однажды она явилась в одиннадцатом часу пьяная.
Просто пьяная в стельку.
Тринадцатилетняя девочка, которой только через месяц должно было исполниться четырнадцать!
Юрий Сергеевич мне рассказал по этому поводу притчу о том, как он напился пьяным в двенадцать лет, и его мама, простая крестьянская женщина, всю жизнь угробившая только на него, единственного, загнала его валенком под железную кровать с панцирной сеткой (у моей бабы, божьего одуванчика, тоже была такая же) и прорычала «Будешь сидеть там, пока я не позволю тебе выйти», и продержала его там три дня.
Когда я после университета пришла в «Уральский следопыт» Борисихин не пил ни капли спиртного.
Мало того, ни капли спиртного не пил и Юрий Липатников.
Самое смешное, что они не разговаривали друг с другом, хотя их кабинеты были рядом. Они даже не здоровались. Тот и другой были для меня учителями.
Станислав Мешавкин, которому я верила, как себе, он был гениальный главный редактор, одно то, как он меня принял на работу, со словами «допустим, Вы – исключение», – спросил меня как-то, под коньячок:
– Как Вам удается, Ирина, ладить с двумя столь противоположными людьми?!
– Просто у меня душа большая, Станислав Федорович! – ответила я скромно.