Я, конечно, бывала за границей и раньше, но только в качестве туриста. Что такое русский турист за границей – объяснять не приходится: из любого номера в отеле, из любого столика в ресторане – руководитель группы сделает русскую территорию. Единственное место, где ты можешь почувствовать себя «не дома» – это магазины с недоступными ценами. И полчаса, которыми располагаешь по своему усмотрению до встречи с группой у фонтана. Что касается достопримечательностей примечательных мест – через пару дней они сливаются в один сплошной калейдоскоп, и уже по приезду на родину в них ориентируешься только с помощью фотографий.
Мне было не до красот средневековой Праги – я сразу же вышла на работу. На Панской[3] улице, напротив отеля «Палас» Вакуленко с Дмитриевым сняли два просторных зала под галерею, где на каждом свободном сантиметре разместили свои работы, а в арку между залами выставили скульптуру. У входа в первый зал стояли мой стол и высокое кресло, а у окна – столик для чайных принадлежностей, и когда заходили посетители – в мои обязанности входило предлагать им чай. Но этим правом пользовались, в основном, художники, а потенциальные покупатели хотели лишь моего рассказа о выставленных работах, почему и лежал на моем столе вечно открытый русско-английский словарь. Честно говоря, кроме наспех выученных английских цифр и названий техник, в которых работали выставлявшиеся художники, я мало чего знала. Пришлось ускоренным темпом учить английские прилагательные. До сих пор самыми безотказными слывут бьютифул, вандефул и экселент[4].
Пришлось улыбаться.
Пришлось говорить глазами.
Пришлось, спотыкаясь, нестись к словарю за каждым словом и составлять биографии мэтров по двум-трем вырванным вечером фразам. Вандефул то, что красивые люди в красивых одеждах с красивыми лицами – довольно благосклонно выслушивали мой лепет и хвалили «мой английский»! Мало того, они покупали от меня холсты! Держались просто, и уважительно со мной, укатившей из дома на велосипеде. Теперь я тоже кое-что думаю про эту простоту и корректность, например, теперь я знаю, что англичане так всегда ведут себя с прислугой, но тогда мне такая манера обращения казалась верхом демократии, о которой я ничего не знала, но которой жаждала.
Я думала – я самая хитрая, когда, увидев, что человек довольно долго разглядывает картину, подходила и начинала расхваливать именно её, как свою собственную фаворитку, а оказалось, что это люди потихоньку открывали мне глаза на искусство. Разумеется, иногда мы допоздна засиживались и с художниками, за бутылкой-другой вина, тут начинались споры о терминах. С течением времени я научилась безошибочно различать цвет и линию, для меня перестали существовать шестьдесят сантиметров на восемьдесят, за которые художник просит мою полугодовую зарплату. Я восемь часов в день смотрела на прекрасное, говорила о прекрасном, дарила прекрасное, и постепенно это прекрасное переселялось в меня.
И улочки Праги приобрели для меня неизъяснимую прелесть. Одна эта Панская чего стоит. Когда я выходила на порог покурить – я видела напротив невозмутимого швейцара в ливрее и напудренном парике. С каким он достоинством открывал постояльцам пятизвездочного отеля двери! Какие двери! Из мореного дуба, с лакированными веками виньетками! Вообще, даже пыль была благородна. Все эти излишества в виде изящных фигур и орнаментов, каждый дом со своим лицом, и через один – со своим именем – вы когда-нибудь бывали в Челябинске, где я родилась, мой читатель?! Или в Свердловске, где я училась?!
Самое время обратиться к публицистике. Почему такой маленький народ, как чехи, имеет такую себе средневековую Прагу, город со ста шпилями, куда устремляются миллионы туристов ежегодно, круглосуточно, а такой большой народ, как мой уральский, вынужден прозябать в городах со ста трубами?! Почему у нас в Челябинске есть такой металлургический завод, территория которого, пожалуй, равна самому Челябинску?! Я не раз в детстве, вместе с отцом, проезжала по его территории, так считалось напрямик, там Тарковский отдыхает. Там одних проржавевших труб хватило бы, чтоб обтянуть всю землю. Там одних заброшенных цехов достало бы на кров всем детям Анголы. Но там же так дымят домны, что весь Челябинск пьет сиреневую воду! Ах, может быть, меня сейчас там нет, а швейцар в ливрее где-нибудь в центре Челябинска у «отеля» торчит. Только не говорите мне, что домны потухли.
Короче. Прага подарила мне красоту.