Золотое времечко!
До конца жизни так и будет стоять перед глазами: галерея открывалась в десять часов утра, но первые посетители появлялись, как правило, к одиннадцати. Целый час я протирала пыль и чистила перышки графикам в папках, а то вдруг сяду к столу, замечтаюсь, вдруг – открывается дверь (кабинет пани Паноушковой был в торце моего помещения), и – вся в красном – гордая, величественная, неотразимая пани Паноушкова подходила ко мне, и ставила на блестящую поверхность стола бокал «стрика» (вино пополам с минеральной водой) со словами:
– Не будьте так смутна[8], Ирино!
Говорите после этого, что не понимаете чешский. Пани Паноушкова не только снисходила до наших вечерних посиделок в кругу наиболее маститых авторов, она ещё в дни презентаций, которые устраивались в огромном центральном зале, позволяла нам присутствовать и объедать спонсоров. И когда, через полгода, нам все-таки пришлось уезжать из Чехии, подарила мне свою роскошную лисью доху на прощание, и плакала при расставании. Эта доха согревала меня все три года в зловещем городе Екатеринбурге. Три года!
Ровно тот срок, на который нам запретили въезд в Чехию за нарушение паспортного режима. (пока мы там жили, страна из Чехословакии стала двумя странами – Чехией и Словакией, надо же). Однажды пришли в дом трое людей в штатском, предъявили свои документы и потребовали наши. Не знаю, кто тогда сдал нас, кому показалось, что мы слишком празднично живем, подозреваю одного человека, но никогда в жизни ему об этом не скажу.
Главное – мне было о чём мечтать, было куда возвращаться.
ОДИССЕЯ. ИЗГНАНИЕ
То, что Шульц меня бросил сразу же, как мы вернулись в Россию, это и ежу понятно. Если вдруг не понятно, то в «Солнце осени» я подробно описала данный трагический момент. И ещё полгода лежала в Лехиной кухне колодой. Потом все-таки приехала мама и всучила мне мою тринадцатилетнюю дочь.
Она сказала, что вся моя тоска оттого и не проходит, что мне не о ком заботиться. Возможно, она была права.
Мы с Наташей прожили ещё две недели у Лехи, но туда наезжали «врачи-убийцы[9]», и мне пришлось, предварительно дозвонившись до Лехи, сдать ключи соседке. Собрав все свои вещички в одну большую сумку и маленький рюкзак, мы с дочерью отправились на Елизавет, домой.
В квартире, после возвращения из Праги, я была всего пару раз, да и то один из них едва не закончился убийством, но это отдельная история, и сейчас вспоминать я её не хочу.
Я просто хочу сказать, что Елизавет, куда я обменяла квартиру после смерти мужа, являлся «поселком городского типа», не так давно присоединенным к Екатеринбургу, и ставшим частью Чкаловского района. Там жили одни бандиты.
Ну, положим, когда мы туда переехали – это был 1986 год – они ещё бандитами не назывались, просто уголовниками. В каждой квартире нашего пятиэтажного дома из красного кирпича, да и не только нашего, любого, на этом «пятачке», кто-нибудь уже отсидел, или сидит, или будет сидеть, там почему-то по-другому не получалось.
Ещё когда мы только въехали, ко мне, между двумя «ходками», приставал Эдичка, так его называла мать, изможденная, испитая баба. Эдичка утверждал, что если я с ним буду жить, никто на Елизавете меня и пальцем не тронет, напротив, все будут с меня пылинки сдувать.
– Меня и так никто пальцем не тронет, – самоуверенно заявляла я.
Я тогда ещё работала в журнале «Уральский следопыт[10]», у меня был свой рабочий кабинет, свой рабочий стол, свои авторы, в числе которых было множество графоманов – ветеранов Великой Отечественной войны, я с ними вела бесконечные тяжбы за каждую опубликованную строчку, я только что овдовела, мне было двадцать шесть лет, в общем, я решила никого и ничего не бояться, и говорить отныне только правду.
Меня тогда действительно никто и пальцем не тронул, но произошла удивительная вещь: у меня сломался каблук на раздолбанных сапогах прямо в пролете у почтовых ящиков. Как раз возвращался откуда-то Эдичка. Он сказал, что может приладить каблук на место за две минуты, мол, на зоне он и не такому научился. Как я не упиралась, он затащил меня в квартиру на втором этаже, где его поджидала утомленная мама. Я вам клянусь, читатели всего света, мама взяла белоснежный рушник, и положила мой сапог на него, и в таком виде подала сыну. Сын «приладил» мне каблук за две минуты. Ловкий он был и ласковый. Но, погуляв на Новый год с какой-то из соседок, нанес ей восемнадцать ножевых ран, и загремел в тюрьму по третьему разу.
9
студенты свердловского мединститута, которые очень в то время дружили с УПИ, где учился Лёха. они варили «черный героин» на кухне, я не вмешивалась (прим. автора)
10
«Уральский следопыт» – издающийся в Екатеринбурге (Свердловске) в 1935 году (вышло 9 номеров) и с 1958 (возобновлен с апреля) года по настоящее время популярный ежемесячный литературно-публицистический, просветительский журнал о туризме и краеведении.