— Вот это штопка предстоит! — сердито проворчал доктор Тервиллигер, осматривая своими выпуклыми глазами покрытые струпьями сочащиеся раны. — Ничего, ничего. Вы крепкий шельмец, Дэмон. Даже несмотря на то что являетесь чемпионом мира среди проклятых богом дураков. — Он взял зонд, похожий на миниатюрное копье с крошечной булавой на рабочем конце, и снова склонился над Дэмоном. — Три дырки! Этот японец либо был очень метким стрелком, в чем я склонен усомниться, либо он должен был находиться не более чем в десяти футах, когда решил отправить вас на тот свет.
Дэмон, тяжело дыша через нос, ничего не ответил.
— О, да это осколок ручной гранаты! — продолжал Тервиллигер. — Кусок железного лома от строительной балки из Чикаго, ржавевшей себе многие годы где-то там, на свалке, в Саут-Гейри, в Индиане… Однако хитрые япошки знали, как его использовать. — Он передал зонд медицинской сестре Юнис Хоган, высокой приятной на вид девушке с медно-красными волосами, и выбрал другой; Дэмон тем временем открыл глаза и вздохнул. — Конечно, на выздоровление потребуется время. Лопатка задета, трапециевидная мышца — одни ошметки. Не думайте, что все это срастется за пять минут, как у девятнадцатилетнего.
— А я вовсе и не думаю этого, — ответил Дэмон, наблюдая, как Тервиллигер, снова взяв зонд, наклонился над его грудью.
— Слава богу, хоть на этот раз вы не думаете, — проворчал Тервиллигер, осматривая рану и осторожно вводя в нее зонд. — Когда вы, черт возьми, прекратите строить из себя Густава Адольфа?[86] — спросил он, извлекая из раны острый кусочек старого железа. — Тяжело дыша, Дэмон откинулся на подушку; с его лба в бровей скатывались крупные капли пота. — Да, — продолжал бормотать Тервиллигер, — хорошего здесь мало. Вам следует отправиться домой, старый вояка. С вас достаточно, понимаете? Б следующий раз я вообще откажусь штопать вас…
После ухода Твикера Дэмона охватило гнетущее чувство одиночества. В госпитальной палатке на острове Бабуян, где он лежал вместе со всеми другими, он чувствовал себя намного лучше.
Теперь, оставшись в небольшой палате один («Я подвергся сегрегации», — подумал он, криво усмехнувшись), в госпитале, в который были превращены старые испанские казармы в Рейна-Бланке, прикованный к постели болью, он терпеливо лежал, дремал, смотрел в потолок, отгоняя мысли о последних тридцати днях и ночах. Он старательно отбрасывал прочь встававшие перед главами картины недавних событий и сосредоточивал свое внимание на давно минувших днях в Уолл-Уитмене, на танцевальных вечерах, пикниках и церковных ужинах, вспоминал лица, голоса, жесты школьных друзей, или взрослых, или девушек. Но неизбежно, с неторопливой настойчивостью, подобно смене прилива отливом, в его голове всплывали воспоминания о форте Беннинг, или о Дормере, или о Лусоне, а потом появлялись неясные, расплывчатые, ускользающие обрывки мыслей о боевых делах или о вечерах, проведенных в кругу семьи, и виделось милое худое лицо с острым носиком и быстрыми сверкающими озорными глазами. Тогда невольно его собственные глаза наполнялись слезами, ив порыве ярости и стыда он комкал простыни здоровой рукой. Ему ни за что не следовало соглашаться на этот охват флангом, ни за что! Он знал, что это ошибочный маневр. Ему надо было отказаться, категорически… Но тогда Мессенджейл назначил бы Райтауэра и все равно пошел бы напролом. И солдаты дивизии не дрались бы под командованием Райтауэра так, как дрались с ним: они были бы отбиты, захлестнуты, рассеяны я отброшены. Мурасе вышел бы на плацдарм высадки, повернул бы во фланг Бопре и, выжигая и разрушая все на своем пути, проливая потоки крови, прошел бы по их тылам до самого мыса Фаспи…
Но тогда, возможно, и Бен отказался бы. В таком случае…
Дэмон закрыл глаза. Так много чудесных людей погибло. Так много! Баучер, Джексон, Фромен, Станкула, Каваллон, Доухерти, Родригес — все «неукротимые» ветераны того памятного ночного боя на реке. Джо Брэнд и Гарри Притчард, Рей Фелтнер тяжело ранен гранатой; если он выживет, то наверняка не будет больше мужчиной. Том Сполдинг потерял ногу. Винни де Луке попало в обе ноги, а у Джека Макговерна обожжены лицо и горло. Левинсон, Лилджи, Госталс погибли. Дивизии больше не существует. Немногие оставшиеся в живых заходили к нему под тем или иным предлогом, напряженные и внимательные, сидели на стульях у его койки. Но им почти не о чем было говорить. Дивизии больше не было, и они сознавали это: осталась небольшая кучка упавших духом, измотанных, бывалых солдат, и ничто не могло изменить этого факта. Какие это были ребята. Как много он с ними прошел! И кончить подобным образом… А главное — Бен…