На запись песен ушла неделя — удивительно мало времени, с учётом сложных аранжировок и дотошности Стэнли Донена, Роджера Эденса и их команды. Первая песня, «Привет, Париж!», была самой сложной: в этой сцене Одри, Фред Астер и Кэй Томпсон (игравшая суровую редакторшу глянцевого журнала типа «Вог») прибывают в аэропорт, а потом каждый отправляется открывать для себя красоты французской столицы. Их показывают в каком-нибудь типично парижском месте, то по отдельности, то на экране, поделённом на три части, пока они вдруг не сходятся вместе на смотровой площадке Эйфелевой башни (на которую они поклялись не подниматься, потому что это «для туристов»). Эта песня должна была длиться ровно пять минут, и за это время сменялись 38 видов Парижа.
У Одри и Фреда было только пять недель, чтобы отрепетировать и записать 14 музыкальных фрагментов фильма перед началом съёмок. Согласие между двумя партнёрами было идиллическим. Одри вспоминала о их первой встрече: «Помню, на нём были жёлтая рубашка, серые фланелевые брюки, красный шарф, повязанный вокруг талии вместо пояса, а на ногах мокасины, из которых торчали розовые носки. А главное — неотразимая улыбка». Она продолжала: «От одного взгляда на мужчину, который показался мне самым элегантным, самым обольстительным и самым изысканным из всех, кого я знала, я обратилась в соляной столб, а моё сердце перестало биться. И потом вдруг я почувствовала его руку на моей талии и осознала, что он с неподражаемым изяществом и со своей несравненной лёгкостью в буквальном смысле оторвал меня от земли. И тогда я испытала ощущение, которое все женщины в мире мечтали пережить хотя бы раз в жизни: каково это — танцевать с Фредом Астером».
Хотя на съёмочной площадке возникали небольшие трения, добрая по характеру Одри с ними совладала. «В одной сцене, — вспоминал Стэнли Донен, — мы с Одри согласились с тем, что на ней будут чёрные брюки в обтяжку, чёрный пуловер и чёрные туфли, которые, кстати, входили в её обычный гардероб. Так что я не требовал от неё ничего невероятного. Но я сказал ей мимоходом, что ей надо надеть белые носочки, и это её ошарашило. “Ни за что! — воскликнула она. — Это обрежет мою фигуру у щиколоток!” Я возразил ей, что без белых носков она растворится на заднем фоне, все её движения будут нечёткими и танцевальный номер станет тусклым и невыразительным. Она разрыдалась и убежала к себе в гримёрку. Через какое-то время она взяла себя в руки, надела белые носочки, вернулась на площадку и снялась в своих сценах без нареканий. Она была настоящим профессионалом. Потом, посмотрев отснятый материал, она прислала мне записку: “Вы были правы насчёт носков. Ваша Одри”».
Одри не только танцует в «Забавной мордашке», но и поёт. Это был подвиг — с её-то тоненьким голоском! Всё нужно было отрепетировать и записать в Голливуде перед оркестром из более чем пятидесяти музыкантов, а потом петь под фонограмму, когда съёмочная группа уехала в Париж. Роджер Эденс вспоминает закадровую историю: «Даже для опытных артистов делать все эти дубли и перезаписи — большое испытание для нервов. Я боялся, что у Одри не получится». Стэнли Донен тревожился о другом: «Фред был очень хорошим танцором. Кроме того, кое-кто, например Джордж Гершвин, Ирвинг Берлин и Коул Портер[37], знал, что он поёт ещё лучше, чем танцует. Я говорил себе: “Боже мой, сможет ли Одри встать на его уровень?” Она нервничала, и Фред это чувствовал. Она постоянно срывалась на одной ноте в трёх-четырёх первых дублях, и нам приходилось останавливаться и начинать сначала — и так несколько раз; такие вещи и профессиональную певицу доведут до нервного срыва. Фред видел, что она всё больше нервничает при каждом повторе. Когда Одри загубила очередной дубль, Фред не остановился, но вдруг сам спел фальшиво — нарочно, и сказал: “Пожалуйста, извините меня, Одри”. Это была простая уловка, и она, конечно, это поняла, но это было то, что нужно, чтобы разрядить напряжение и показать, что все мы не без греха. С тех пор всё пошло как по маслу... ну, почти».
«Я горжусь своим голосом в “Забавной мордашке”, — скажет потом Одри. — Многие люди не знают, что фильм не был дублирован. Кэй Томпсон убедила меня, что я прекрасно справлюсь сама, и я рада, что она это сделала. Я так боялась играть с Астером, чувствовала, что я не на своём месте. Но я всегда мучаюсь от жуткой неуверенности в себе, прежде чем что-то сделать. А как только начинаю работать, все страхи пропадают».
Съёмочная группа «Забавной мордашки» переехала в Париж в апреле 1956 года для натурных съёмок. Одри и Мел снова жили в отеле «Рафаэль», который стал их домом на несколько месяцев. Мел начал работать в фильме Жана Ренуара. Журналистка Маргарет Гарднер вспоминает, какое удивление испытала, наведавшись в их апартаменты в отеле. Почти вся мебель была вынесена и заменена мебелью Ферреров.
Картины, ковры, диваны, покрывала на креслах, настольные лампы, простыни, вазы, подушки, серебро, хрусталь, скатерти, графины и подносы — всё доставили с мебельного склада в Швейцарии, где они хранились в ожидании того дня, когда у Одри с мужем появится собственный дом (помимо шале в Бюргенштоке, который они снимали у Фрица Фрея). Одри как будто испытывала нарастающую потребность пустить корни, а потому окружала себя привычными вещами повсюду, где была вынуждена жить ради работы. Ибо отныне её образ жизни был таков: гранд-отели, элегантные, но безликие апартаменты. Только защитный слой привычных предметов мог заполнить пустоту, пока не появится ребёнок. Не имея семьи, Одри перевозила с собой свой семейный очаг. В интервью той поры она призналась: «Иногда мне кажется, что чем больше успех, тем менее надёжно себя ощущаешь. В какой-то мере от этого становится тоскливо, правда».
Маргарет Гарднер с удивлением убедилась, что Одри — очень практичная женщина, способная заменить пробки в электросчётчике, прохудившиеся прокладки в водопроводном кране или починить кое-какие механизмы, например магнитофон, который сломался прямо посреди интервью. Как и Генри Роджерс, её пресс-секретарь, Одри очень серьёзно относилась к общению с журналистами. Маргарет Гарднер подтверждает: «Она была очень придирчива к деталям и даже собственноручно вносила правку в текст. У неё было право вето на любую фотографию. Но когда она соглашалась на интервью, то никогда не давала его впопыхах. Она принимала вас без всякой спешки и делала это просто чудесно».
Право вето на фотографии? Одри немного комплексовала по поводу своей внешности, как она объясняла журналу «Космополитен» в октябре 1955 года: «Я часто казалась себе некрасивой. Я часто была расстроена и глубоко разочарована своей фигурой. Иногда я даже принималась себя ненавидеть. Я была слишком толстой или, возможно, слишком высокой, или просто слишком невзрачной. Мне не удавалось выпутаться из своих проблем с людьми, которых я встречала. Если углубиться в психологию, то можно сказать, что моя решимость связана с чувствами ненадёжности и неполноценности. Если бы я колебалась, то не совладала бы с этими чувствами. Я заметила, что единственный способ их преодолеть — энергично идти вперёд».
Юбер де Живанши, лучше, чем кто-либо другой, знавший комплексы Одри, анализирует ситуацию: «Она знала себя очень хорошо: и свои достоинства, и свои слабые места. Я думаю, что она оставалась верна мне, потому что я ничего от неё не скрывал и предоставлял ей быть самой собой. Дело в том, что я никогда не думал, будто в её внешности много недостатков, не говоря уже о её личности. Но я её подбадривал. Например, во время съёмок “Сабрины” она переживала из-за отсутствия у неё груди. Я сказал ей, что люди прежде всего увидят её глаза, так что объём груди уже не будет иметь никакого значения. Её глаза — это всё. Я действительно так думал. И мне кажется, я её в этом убедил».
Ибо Одри со своей «забавной мордашкой» стала неотразимой. Её глаза газели, высокие аристократические скулы, узкие бёдра и королевская осанка пленяли всех, кого она встречала, начиная с журналистов. Когда она говорила о себе — на любую тему, от артишоков до зебр, — то делала это строго по пунктам, не перескакивая с одного на другое и не пускаясь в лирические отступления. Когда она садилась читать, то читала; когда примеряла костюмы, то занималась только этим; когда говорила о «шмотках», то говорила именно о «шмотках»; а когда её сажали под сушилку для волос, она сидела и сушила волосы. «Она единственная актриса из тех, кого мне приходилось причёсывать, которая не болтала, не читала, не вязала, не ковыряла в зубах зубочисткой и не ела бутерброд с сырыми овощами», — подтверждает её тогдашний парикмахер. Просто «белая ворона».
37