Свадьбу отпраздновали не в Риме, а в Швейцарии, потому что в Италии нельзя было обвенчаться в церкви после развода[49]. Объявления о «бракосочетании Андреа Паоло Марио Догги, тридцати лет, врача-психиатра, и Одри Кэтлин Хепбёрн, тридцати девяти лет, гражданки Великобритании» были вывешены на стене почтового отделения Толошнасюр-Морж 6 января 1969 года. Это полагалось сделать за десять дней до события. Заминки не произошло. 18 января мадам Батта, ведавшая актами гражданского состояния в городе Морж, объявила врача и актрису мужем и женой. Свидетелями со стороны невесты были Дорис Бриннер и актриса Капуцин[50], со стороны жениха — Поль Вейер и художник Ренато Гуттузо. Гостей было всего три десятка человек. Невеста была одета в вязаный розовый ансамбль — подарок её друга Юбера де Живанши, голову покрывал платок того же цвета, защищавший от моросящего дождя. Фотограф запечатлел её лицо в тот момент, когда она закусила губу — выражение подростка, которое показалось некоторым журналистам очень милым для женщины, которой через несколько месяцев стукнет сорок. Но, оглядываясь назад, Одри скажет: «Я ощущала себя на двенадцать, двадцать лет — не знаю. Помню только, что я чувствовала себя счастливой, совершенно счастливой, а Андреа держал меня за руку».
Одри с новым мужем провела часть медового месяца в поисках квартиры в Риме. В конце концов они выбрали апартаменты на последнем этаже: просторное помещение с очень высокими потолками в отреставрированном палаццо, который несколько веков тому назад принадлежал какому-то церковному деятелю. Оттуда открывался великолепный вид на Тибр, и Одри была просто в восторге. Как она любила говорить, это было «божественно». Но и осторожность не помешает: всем, кто расспрашивал её о палаццо, она сухо отвечала: «У нас в Риме нет никакого дворца, только квартира». Просто в те годы беззаботные дни и мотовство эры «дольче вита» ушли в прошлое: «красные бригады»[51] грозили богатым людям и политикам похищением. Выставлять напоказ своё богатство становилось опасно.
Главной заботой Одри было множество вещей, накопленных за всю её жизнь. Она расставляла старые и новые вещи в квартире, где ещё шёл ремонт, работая рядом с плотниками, каменщиками; её волосы были покрыты пылью. Она подстраивалась под ритм жизни мужа, когда тот был на дежурстве и когда отдыхал. Андреа обожал ходить после работы в ночной клуб, два-три раза в неделю. Старые знакомые Одри по миру кино, знавшие, что она рано ложилась спать, когда была замужем за Мелом, удивлялись, глядя, как она отплясывает твист и другие модные танцы на переполненных танцплощадках в ресторанах и ночных заведениях. Андреа Дотти был превосходным танцором. И он с гордостью ходил показывать свою жену.
Одри испытала облегчение оттого, что её сын и Андреа поладили. «Благодаря Джине, его итальянской няне, Шон так хорошо говорит по-итальянски, что быстро нашёл общий язык с Андреа», — объясняла она друзьям. Она теперь вошла в большую итальянскую матриархальную семью, и для неё это было чем-то необыкновенным. Одри, которую воспитывали практически как единственного ребёнка, обрела там столь необходимую ей надёжность. Поэтому она с лёгкостью подчинилась порядкам, заведённым синьорой Бандини, никогда не пропускала воскресных обедов и, хотя не была католичкой, по большим праздникам сопровождала свёкра и свекровь в церковь.
Она стала итальянкой — внешне и официально. Они с Живанши оставались в прекрасных отношениях, но на показах его новых коллекций в Париже Одри уже не сидела в первом ряду. «У меня нет возможности летать в Париж, просто чтобы полюбоваться последними моделями Живанши», — сказала она Генри Грису с сожалением в голосе. Она по-прежнему предпочитала вещи от Живанши всем прочим, но теперь, словно из уважения к своей новой родине, ходила за покупками в римские бутики и находила там «довольно красивую» одежду. Когда у неё спросили, зачем такие жертвы, она резко ответила: «Что за глупость! Я могу без этого обойтись!» Она никому не говорила, какие усилия приходится ей прилагать, чтобы прожить на зарплату мужа. И речи не могло быть о том, чтобы доставить себе удовольствие (а ему, возможно, унижение), потратив собственные деньги на изыски парижской высокой моды, до которой ей нет никакого дела.
Сценарии по-прежнему присылали один за другим, но она отказывалась, даже не читая, а то и не вскрывая пакет. Кое-кто предполагал, что Одри Хепбёрн возобновит кинокарьеру — но в Риме, а не в Париже. Однако она не проявляла никакого желания вернуться в кино. «Я играю роль, которая положена женщине», — заявила она, понимая под этим, что слишком много лет исполняла роль звезды. Она мечтала о семье. Теперь, когда она вольна вести жизнь, которая ей нравится, ей больше не казалось, что она кого-то обкрадывает, и прежде всего саму себя.
Но Андреа Дотти женился на кинозвезде. Когда звезда превратилась в домохозяйку, приобретённая им жемчужина утратила блеск. Близкий друг семьи рассказывал: «Он не сразу понял, что Одри — не девушка из “Римских каникул”; но когда это до него дошло, он словно пробудился после чудного сна. Действительность не могла его заменить». Одри же привлекала возможность вести «нормальное и здоровое существование, которого я раньше никогда не знала». Но её мужу было мало обычной жизни. Ему требовался «блеск». Кстати, он любил расслабляться в небрежной манере римлян, беспечно проводя время. Одри же хотела видеть результат. Оказалось, что у них совершенно разный темперамент; на этой основе и начнутся их будущие разногласия.
Брак с итальянцем полностью перевернул жизнь Одри. Ей потребовалось изменить свои привычки и образ жизни. Но главным образом её жизнь переменилась из-за того, что она вышла замуж за психиатра. Появилась новая Одри, жизнерадостная и беззаботная: номер её телефона можно было найти в справочнике, она ходила за покупками на виа Фраттина или виа Кондотти, обедала с подругами в популярной траттории Болоньезе на Пьяцца дель Пополо; время от времени в жаркий полдень можно было встретить её и Андреа, держащихся за руки, словно юные влюблённые, в каком-нибудь маленьком кинозале в центре города. Они общались с архитекторами, художниками, писателями; за исключением одного-двух близких друзей, они полностью игнорировали мир кино. Одри танцевала с мужем и прижималась к нему так, как «прежняя» Одри никогда не делала. Она говорила друзьям, что у Андреа ласковые руки. Но самая привлекательная его черта — «его доброта и мягкость... и вы знаете, он этого не стыдится; именно это мне сразу понравилось».
Принимая друзей и любуясь через открытое окно видом Рима и Тибра, Одри раскрывала и другие грани характера своего мужа: «У него тонкое чувство юмора. Он просто чудесный человек. Сердечный, внимательный ко мне и Шону». Слова лились рекой: «Он блестящий специалист; он добросовестный, но не стремится быть первым, и это очень хорошо. Ему всё равно, богат ли он, зарабатывает ли много денег. Ему представлялось много случаев пойти по этому пути, но он каждый раз отказывался. Он любит учить и лечить людей... а ещё любит гасить весь свет, когда возвращается домой. Он смеётся и шутит. Мы ходим в кино или на танцы, встречаемся с друзьями. Для него это способ прийти в себя после целого дня, когда он думает о проблемах своих пациентов. Я думаю, что если бы он этого не делал, то сошёл бы с ума. Брак должен быть только таким: два человека так любят друг друга, что хотят быть вместе. Неважно, подписали они какую-то там бумажку или нет: договор любви и уважения священен. Так что если женщина каким-то образом не может дать мужу то, к чему он стремится во всех областях: физической, чувственной, эмоциональной, — она должна уйти». Одри не та, чтобы остаться и устраивать скандалы.
Месяца через четыре после свадьбы произошло событие, изменившее её распорядок дня. Она забеременела. В любой уважающей себя итальянской семье рождение ребёнка — печать, скрепляющая супружеский союз. С учётом возраста Андреа это была двойная причина для радости. Положение Одри как будущей матери в семье упрочилось. К моменту рождения её второго ребёнка ей будет около сорока одного года; памятуя о нескольких выкидышах, можно предположить, что это был её последний шанс.
50