Её железная воля подкреплялась голландским кальвинистским воспитанием и внутренним диалогом с матерью. Вопреки уговорам, Одри как одержимая в последний раз окунулась в душный африканский зной. Её внутренности раздирала жестокая боль, но она шла вперёд, держась за живот, периодически подавляя гримасу боли. Сотрудник ООН умолял её отдохнуть, но она помотала головой и сделала жест рукой, словно бросая вызов: «Нет-нет, ещё не время отдыхать». Странно, но обуявшая её пульсирующая боль, грызшая её изнутри, мгновенно утихла, словно по волшебству. «Я не отношусь к христианским сциентистам, — сказала она встревоженному сотруднику ЮНИСЕФ, — но верю в нечто — возможно, в силу человеческого духа».
Чуть позже, ещё больше ослабев от проделанного пути, она увидела красивую сомалийскую девочку лет шести, стоявшую в очереди среди шестисот сирот. Одри села на песок, чтобы разглядеть её личико. Девочка, робко посматривавшая на неё краем глаза, сделала шаг вперёд, потом отступила в нерешительности. Вдруг она бросилась в объятия Одри и прижалась к ней. Одри так долго мечтала о том, чтобы сжимать детей в своих объятиях. Эта сцена привела её в самое сердце сомалийской трагедии и заставила остро ощутить собственную судьбу. Она вдруг почувствовала себя беспомощной и жалкой среди этих детей-скелетиков в голодной пустыне, потому что поняла, что и ей самой отныне нужна помощь. И эта потребность в помощи была горька и неотложна.
Местные врачи приписали её боли амёбной инфекции, но, хотя этот диагноз успокоил Одри и даже подбодрил, убедить Роба ей не удалось. Сократив поездку, они не полетели домой, в Швейцарию, а срочно отправились в Лос-Анджелес, где Одри немедленно поместили в медицинский центр «Седарс-Синай» для лечения. Врачи были поражены худобой актрисы, которая когда-то возглавляла рейтинги самых красивых женщин мира. Сгорбившаяся, с поникшей головой, едва волочащая ноги, терзаемая болью, она была жалкой тенью былой Одри Хепбёрн. Медики изо всех сил пытались бодриться, но Одри была в курсе.
Первого ноября рано утром, чтобы не пришлось дополнительно ждать, её препроводили в третью операционную, где хирурги удалили ей опухоль из прямой кишки. Пока Одри спала в реанимации, оставалось только ждать результатов анализа. Вероятность рака исключать было нельзя. Роб был в отчаянии, но, такой же стойкий, как Одри, умело скрывал тревогу, когда садился у её постели, брал её за худенькие руки с выступающими венами и нежно целовал в лоб. Первые новости были скорее обнадёживающими. Одри, которую теперь перевели в отдельную палату, узнала, что опухоль была «злокачественной лишь в небольшой степени» и что ни одна другая часть её организма не затронута. «Такое впечатление, что мы полностью её удалили», — сказал один из врачей, добавив, что диагноз, поставленный на ранней стадии заболевания, возможно, спас ей жизнь.
Юбер де Живанши вспоминает о реакции Одри: «Она уже несколько месяцев чувствовала себя нехорошо, но была убеждена, что подхватила амёбиаз, пока ездила по странам “третьего мира”. Именно в таком состоянии духа она отправилась к врачу. Ему пришлось сообщить ей правду: у неё рак, причём уже в тяжёлой стадии. Тогда она мне сказала: “ Вот видите, благодаря детям меня теперь будут лечить. Если бы я не думала, что у меня амёбиаз, я не пошла бы к врачу”. Она всегда старалась смотреть на вещи с хорошей стороны, а для неё хорошая сторона вещей открывалась лишь благодаря детям». Казалось, рак побеждён.
Эти уверения, а также сотни букетов и тысячи открыток с пожеланиями скорейшего выздоровления, которыми её засыпали в больничной палате, подняли ей настроение. К Одри вернулся оптимизм. Через десять дней она чувствовала себя лучше настолько, чтобы покинуть больницу. Она в самом деле «везучая», подумала она мечтательно. Но три недели спустя ситуация приняла драматический оборот, когда дополнительные исследования показали, что общее состояние гораздо хуже, чем думали вначале. Начались метастазы. Одри осталось жить не больше трёх месяцев.
Когда она об этом узнала, её словно окутало густым чёрным облаком и она разрыдалась на плече у Роба, не в силах остановиться. Но, как обычно, это были не слёзы жалости к самой себе (тень баронессы постоянно витала рядом, отгоняя подобные тщеславные мысли), а слёзы печали, поскольку ей уже не завершить свой труд. «Конечно, мне страшно умирать, — скажет она близким, которые приходили её навестить, — но гораздо больше меня пугает то, что станется с теми бедными детьми. Я молю Бога, чтобы их страдания вскоре прекратились, но боюсь, что столько ещё нужно сделать...» Её снова поместили в центр «Седарс-Синай».
К середине декабря крупные заголовки газет всего мира сообщали опечаленным читателям: «Одри снова борется с болезнью», «Хепбёрн сражается за свою жизнь». Мало кто из кинозвёзд вызывал столько волнения в широких зрительских кругах. Голливудские знаменитости Элизабет Тейлор и Грегори Пек регулярно приезжали к ней в больницу. Роб и другие друзья семьи постоянно там дежурили, сменяя друг друга. «Одри мужественно борется за жизнь, — сказал один из друзей, — но рак побеждает».
Мир недоверчиво следил за протеканием её болезни и готовился к её смерти. Шеридан Морли отмечает: в декабре в одном магазине видеофильмов на Бродвее, в Нью-Йорке, уже «высились от пола до потолка кассеты с её фильмами, тщательно расставленные, словно некая дань памяти, на манер фотографий члена королевской семьи, поражённого неизлечимой болезнью, умирающего или недавно скончавшегося, которые выставляли в витринах венских кондитерских в эпоху Габсбургов». «Сначала я был поражён тем, что показалось мне проявлением дурного вкуса; но потом, стоя под дождём и глядя на эти кассеты, понял, что на самом деле это великолепный знак уважения к великой актрисе. Никто в наши дни, в обесценившуюся эпоху Мадонны и Памелы Андерсон, не заменит Одри Хепбёрн». Любившим её было больно думать о ней как об ушедшей или стоящей одной ногой в могиле, это значило воображать невообразимое.
Однажды вечером, взяв Роба за руку, Одри объявила, что готова уйти с миром. Она только что узнала, что американские войска наконец-то доставили продукты для голодных детей Сомали. Перед её глазами стояла маленькая девочка, обхватившая её ручонками, и её тёмные глаза наполнились слезами. «Я рада, что дожила до этого дня», — прошептала она на ухо своему спутнику, и тот ей улыбнулся. В другой вечер, в поздний час, когда вся больница погрузилась в тишину, нарушаемую только пронзительным стрекотом цикад, Роб прижался к Одри, и она сообщила ему свою последнюю волю. Больная и слабая, она хотела провести последние дни в «Покое», на берегу Женевского озера, в своей горячо любимой Швейцарии. Роб утвердительно кивнул, но втайне встревожился: выдержит ли она последний переезд? Она слишком больна, чтобы совершить перелёт из Лос-Анджелеса в Швейцарию рейсовым самолётом. И тогда, как всегда бывало, когда Одри переживала сложный момент, помощь словно свалилась с неба. Узнав, что её дни сочтены, Банни Меллон[61] по просьбе Юбера де Живанши предоставила в распоряжение Одри свой личный самолёт, чтобы исполнить её последнюю волю. За три дня до Рождества её «Гольфстрим» приземлился в аэропорту Женевы. Легендарная пассажирка была бледна и слаба, так что Робу пришлось помочь ей спуститься по трапу; её встречали экономка и собаки. Её отвезли в «Покой».
Одри обрадовалась при виде снега. Она испытала облегчение, зная, что умрёт у себя дома. На следующий день в дом нахлынули гости, в том числе Мел и Андреа, потом другие члены семьи, в частности Шон — крепкий парень ростом метр девяносто, который теперь работал в кино, и Лука, ставший художником-графиком. Она была без ума от своих сыновей и постоянно сжимала их в своих слабых объятиях.
61