— Солома Волкобой, а чудь говорит — Салама, вот меня и прозвали здесь — Саламатар, дочь Соломы, значит. А зовут меня Лисава, — оживленно рассказывала молодуха, радуясь первому за три года случаю пообщаться с соплеменником. — Только помер мой батюшка, из родни один стрый Темян остался, да у него своих девок семь, куда всех девать! Хоть варягам продавай, говорил. Приехал этот Питка бобров выменивать, увидел меня, начал просить: отдай да отдай. Стрый и отдал, я и пошла. Думала, хоть сыта и одета буду. И завезли меня, горемычную, в глушь лесную, за чащи темные, за болота глухие! По-словенски тут ни слова никто, я хоть и понимала по-ихнему, да еле-еле. Теперь вон выучилась, да о чем мне с ними говорить? Сыта, одета, муж любит, да что мне с его любви, сморчка дряхлого? Как попробует тряхнуть стариной — старина и отвалится!
Велем фыркнул сквозь дрему и засмеялся. Говорят же: старому молода жена — то чужа корысть.
— Воевода, забрал бы ты меня, а? — ласкаясь к нему, упрашивала Лисава. — У тебя сколько жен?
— Одна, но суровая. — Велем покрутил головой. — Других в дом не пустит.
— А может, из братьев кому жена нужна?
— Братья проснутся — спросим. А мужик ведь твой шум поднимет, если жену заберут.
— Не поднимет. Ему дружить с вами надо — видел, какой он с вами был приветливый да ласковый? У него дела не слишком хорошие теперь. Его родич, Вахто-ижанд, на Паше как раз живет, отсюда по лесу, если зимой, то за полдня дойти можно. Раньше он там большим старейшиной был, вся округа его слушалась, и жертвы по велик-дням приносил. А потом другой там вылез, Каура с Куйво-йоки, с Вахтой поссорился, лучшие гоны бобровые отбил, житья не дает. Уж как Вахто старался с ним помириться, дочку его за сына сватал, не вышло ничего. Только посмеялись над ними. И то сказать, сынок его, Нокка, такой красавец, что отворотясь не наглядеться — нос что шишка еловая, а ухо рысь оторвала! А Марья,[40] дочка Каурина, собой раскрасавица, хоть солнцу и месяцу в жены! Оттого и гордая. Но это только баяли, что она из-за гордости Нокке отказала. На самом-то деле там еще смешнее было. Я знаю, мне Вахтина племянница рассказала, Нуоритар, мы дружны с ней. К ним на прошлую зиму пойг один приезжал, Терявя, из Коски, сам низкородный, хозяйство чуть живое, его братья там заправляют. А его-то и выгнали, потому что толку от него нет. Зато песни поет — заслушаешься. Тем и живет, что на зиму то в один дом прибьется, то в другой, его за песни всю зиму кормят. А летом в пастухи нанимается к хозяевам, кто побогаче. Вот, жил он прошлую зиму у Кауры и все девкам песни пел. Ну и допелись они с ним. — Лисава многозначительно захихикала. — И Марья, ты слышь, тоже допелась! Уж мать ее в бане все сосновым веником по животу парила и настоем из луковой шелухи с паутиной поила — ничего, обошлось! — Она опять хихикнула. — Да других женихов она теперь не желает, все ждет, что Терявя опять к ним на зиму придет. Только мать его на порог не пустит. А над Вахтой все смеются — вон на кого его сына променяли, на Теряву, у кого одни портки, да и те дареные!
— Весело живете! — сонно отозвался Велем, почти проспавший большую часть этого рассказа.
— Видала я это веселье на сухом дереве!
— Не скажи, — возразил Велем. — Сестер-то твоих и впрямь варягам продали, кого стрый замуж отдать не успел подальше от Вал-города. Слышала, что там было третьего лета?
— Слышала. — Лисава вздохнула и пригорюнилась. — Как мои — я не знаю, остался хоть кто-нибудь…
— Девок и молодух почти четыре десятка на Волгу увезли. Я серебро, за них вырученное, видел и в руках держал. Так что тебя еще чуры уберегли.
— А все равно тоска мне среди чуди. — Лисава опять вздохнула. — Может, теперь хоть ребеночка рожу словенского, все веселее будет.
Неизвестно, проведал ли хозяин, где его молодая жена провела половину ночи и чем задумала его одарить взамен потраченных куниц, но наутро он щедро накормил воевод просяной кашей с молоком и маслом и охотно снарядил одного из своих сыновей проводить их через лес до реки Паши.
— Там живет мой родич, Вахто сын Ряпитте, он хорошо примет вас, — напутствовал их старик. — Он знатный человек, и вам будет полезно заручиться его дружбой.
— Привирает дед, — заметил Велем, когда дружина тронулась в путь. — У Вахты этого дела плоховатые. Другой какой-то старейшина у него гоны бобровые отнял…
— Что? — Хрёрек оживился. — Отнял бобровые гоны? Это правда? Ты точно знаешь?
— Да рассказали мне тут…
— А что еще тебе рассказали?
— Да много всего. — Велем пожал плечами, смутно помня, что ночью разговорившаяся на радостях Лисава наболтала ему целую копну всякой бабьей шелухи.
— А не мог бы ты припомнить? — настаивал Хрёрек.
— Ну… — Велем потер лоб под шапкой. Почему-то ему запомнилось упоминание о сосновом венике, но он, хоть убей, не мог взять в толк, к чему такой нужен. — А тебе-то зачем?
— Это важно! Всякие знания о людях нам пригодятся, если мы хотим владеть этими людьми. Если у одного старейшины вражда с другим старейшиной, то один из них охотно предастся нам сам и еще охотнее поможет подчинить другого ради своей вражды и мести! Ведь на Паше, как я понял, отец Деллинга не собирал дань? Эта округа никому еще не была подчинена? Мы не сможем там сослаться на обычай, и нам придется сложнее. Но если хотя бы один знатный человек подчинится и встанет на нашу сторону, дальше будет легче. И это очень важно — найти крючок, на который можно его подцепить.
— Да чего там крючки! — Селяня махнул рукой. После победы над родом Туори из Ротко он загордился, и теперь ему все было нипочем. — Кто вякнет, тому голову долой!
— Применять силу следует только в крайних случаях! — терпеливо разъяснял Хрёрек. — Нам ведь не нужно, чтобы напуганные финны разбегались отсюда и уходили в глушь, где мы никогда не увидим ни их самих, ни их меха. Нам нужно, чтобы они чувствовали себя на этих землях в безопасности, охотились, разводили скот, рожали детей, которые тоже будут охотиться и разводить скот, а со всего этого платить нам дань. Нужно по возможности дружить с самыми знатными и влиятельными из них, сделать их нашими сторонниками. А применять силу только к тем, кого нельзя уговорить. А если этот Вахто теряет свое влияние, то немного времени спустя он будет нашим добровольным союзником, и мы получим дань, не проливая крови своих людей.
— Кто бы спорил, — отвечал Велем, которому не хотелось нести потери в дружине, наполовину состоявшей из его кровных родичей.
— Припомни, что сможешь, — уговаривал Хрёрек. — Кто тебе рассказал? Та молодая женщина с бойкими глазами?
Велем честно постарался припомнить. В памяти задержалось, что кроме бобровых гонов два старейшины не поделили еще какую-то невесту… которая, судя по словам Лисавы, особо не стоила, чтобы из-за нее ссорились, ну да это их дело.
— Там есть у Вахты девка, дочь, что ли, — наконец сказал он. — Она все знает, мы ее расспросим, если сам Вахта не захочет говорить.
— Как ее зовут?
— Не помню.
— Хорошо, это мы выясним на месте. Но тебе стоит принять к сведению: в таких делах нет ничего не важного.
Велем виновато почесал бороду и не стал возражать. Хрёрек явно имел опыт в подобных делах. Пока все его предсказания оправдывались, и к его советам следовало прислушаться.
К реке Паше они вышли примерно в ее среднем течении. Крутые берега с высокими песчаными обрывами, поверху поросшие хвойным и смешанным лесом, сейчас были покрыты глубокими снегами, из-под которых лишь кое-где выступали валуны и плиты известняка. На реке обитало много родов, которые, размножаясь, постепенно расползлись и по ее многочисленным притокам.
Пасынок бойкой Лисавы вывел дружину прямо к поселку, где обитал их дальний родич Вахто-ижанд. Поселок был большой: восемь изб, не считая хлева и клетей. К тому времени как дружина приблизилась по замерзшему руслу, все мужское население уже собралось перед избами, держа наготове оружие.