— Неужели?! — выдохнули Оскирко и Михал почти одновременно.
— Так, паны мои любые! А что это значит — «по-новому» межевать границы? Это значит, все завоеванное за царем оставить! Иного «нового» межевания царь и не примет! А вы — как же Жмайтию отдать! — передразнил гетман Оскирко. — Тут о половине нашей земли речь идет, а не о Жмайтии, которую, конечно же, тоже жалко. Но у меня сердце не как у коровы, всех не ужалеет!
В комнате воцарилась тяжелая пауза.
— И еще, — Богуслав также бросил сочувственный взгляд на бледного Михала, — раз уж пошла такая речь про Яна Казимира, то и я скажу кое-что. Не хотел я этого говорить, братко, но скажу, чтобы у тебя все иллюзии пропали по поводу твоего крестного. Нет, человек он как крестный, вероятно, и добрый, но как государь… Так вот, когда королева Кристина сошла с трона, а Карл на него всходил, то в Стокгольм пришло любопытное письмо от нашего любимого и так сильно почитаемого Михалом короля Яна Казимира. Янко наш вспомнил, что тоже вроде как-то где-то из рода Ваза, и предъявил и свои права на корону Швеции.
— Не может быть! — вскочил Михал. — Он этого не мог сделать! Это же международный скандал!
— Сделал, увы, — кивнул сокрушенно Богуслав, — втайне от сената, втайне от шляхты. Надоело нашему великому князю быть королем Польши и Литвы, подавай ему и Швецию. Конечно, шведы могли бы вообще эту писульку не заметить, но не таков Карл Густав. Мне Де ла Гарды по секрету шепнул, что на письмо Карл отреагировал очень нервно, сказав буквально следующее: «Польский король захотел в Швецию? Так он будет под ней!» Вот так, Панове! А сие изречение значит, что не польский король будет шведским, а шведский — польским. Если уж шведы вторгнутся in casum[34] в Польшу, то от польской армии клочки полетят по закоулочкам. Думаю, поляки обречены. Их мир с Московией якобы ради нас ничего нам хорошего не принесет кроме потери половины страны, а их претензии на шведский трон simile[35] ставят под сомнение существование самой Польской короны. Куда ни кинь — всюду клин, как говорят в народе. И все из-за глупости твоего, Михал, крестного.
Михал сел, уронив голову.
— Не мог он так поступить, — продолжал стенать юный несвижский князь, — это же так нелепо! Матка Боска! Что творится вокруг!
Кмитич молчал. Он также имел повод недолюбливать и ляхов, и короля, и покойного королевского кума — отца Михала. Именно из-за пропольской ориентации Александра Радзивилла оказалась растоптанной его любовь к Иоанне Радзивилл. Отказали, словно и не князь он был, а холоп безродный. А ведь как он любил Иоанну, ее томные умные глаза янтарного цвета, глядящие словно из глубины самой души! И как она любила его! И то, что назло отцу и его сватовству к Лещинским она отдалась Кмитичу, думая, что этим остановит предстоящую женитьбу, в лишний раз доказало ее любовь. Но… победила не их любовь, а «здравый» расчет ее отца. Кмитич корил себя лишь за одно — что не украл Иоанну и не сбежал с любимой куда подальше.
— Думаешь, Карл Густав из-за этой глупой претензии пойдет войной на Польшу? — спросил Кмитич Богуслава.
— Думаю, пойдет, — ответил за Богуслава гетман, — история нашего дурака ничему не учит, как и ничему не учат ошибки его предшественника Жигимонта. Письмо короля — это не такие, вот как у нас тут, посиделки, это государственные дела! Каждое такое письмо — документ огромной важности! Тут надо думать, прежде чем пером по бумаге скрести! Ведь точно так же все уже когда-то было! Жигимонт как представитель Ваза предъявил Густаву Адольфу претензии на Эстляндию. Ну, и шведский король показал ему Эстляндию! А Жигимонт еще заставлял нас со Швецией воевать. Хорошо, что Хадкевич плюнул на Польшу и заключил сепаратный мир со Швецией. Так и сказал: «Вам надо, вы и воюйте, а мы со Швецией торговать хотим! И если надо, то пошла к чертям собачьим вся эта затея с Речью Посполитой!» Так и сказал. И что? Поляки хвост поджали, да и заткнулись. Так с ними и надо! У них своя свадьба, свои законы, у нас своя свадьба и свои традиции! Они со шведами всю жизнь из-за короны воевать желают, а мы торговать под их короной не прочь! Вот в чем разница! Вот в чем нестыковка наших двух держав! И зачем нам такой стратегический партнер, если он нас в свои войны будет втягивать, а на наши с высоты своего костела поплевывать! Ганьба! История повторяется, мои шановные сябры! Нам же нужен король optime Patriae et Reipublicae cupientem.
— Что? — удивленно поднял брови Оскирко.
— Который хотел бы наилучшего для Отечества и Речи Посполитой! — перевел гетман, усмехаясь, глядя на Богуслава, как бы говоря: «Не один ты тут у нас латынь знаешь, братко!»