Гаязов нагнал Муртазина в механическом цехе.
Перекидываясь замечаниями, они неторопливо шагали по длинному пролету, как вдруг откуда-то сбоку вывернулся начальник сборочного цеха. Не глядя вперед, высматривая что-то по сторонам сквозь стекла своих вычурных очков, он летел так, будто кто гнался за ним, и чуть не столкнулся с директором.
— Почему вы не у себя в цеху, Сергей Сергеевич? — спросил директор.
— Даст бог, и в свой еще вернусь. А пока приходится по одной штучке собирать детали, Хасан Шакирович.
— Идите-ка в свой цех, Сергей Сергеевич. Не дело командиру производства быть на побегушках, точно мальчишке какому… Нужно организатором быть и требовать уметь.
Но начальник сборочного цеха не уходил, что-то сконфуженно бормоча сквозь зубы.
— Ваши объяснения выслушаем после, идите! — В голосе Муртазина зазвучали требовательные нотки.
Когда тот, неохотно подчинившись, удалился, Муртазин сказал, обратившись к Гаязову:
— Умный начальник никогда не бегает. Не ноги, а голова у него работает.
— Не без причины, вероятно, бегает… — попробовал возразить Гаязов.
— А вся причина в том, что дурная голова ногам покоя не дает. Вон Котельниковы не бегают.
— Где ваше начальство? — остановил Гаязов пожилую уборщицу цеха.
Та ворчливо бросила:
— В том конце Матвей Яковлевич деталь запорол, вот все и сбежались туда…
— Что вы говорите! — вскричал Муртазин. — Не может того быть…
— А вот случилось, товарищ директор. Зачем мне нужно обманывать вас? Я хоть и уборщица, а куриного мозгу мне кушать не приходилось еще[12], — сказала женщина обиженным голосом. — Если не верите, сами посмотрите. Весь цех туда потянулся, словно там ученого медведя показывают! Не сообразят того, что и без них муторно старому человеку.
Из инструментального вылетел Сулейман Уразметов в кепке козырьком назад.
— Привет, Сулейман-абзы! — поздоровался Гаязов. — Вижу, жаркий денек у вас сегодня… Даже кепку надел, как в мечети, козырьком назад.
— Га! — сверкнул черными глазами Сулейман. — Кабы дело было только в кепке, Зариф, спасибо сказал бы…
— Спокойнее, товарищ Уразметов, без крика… — прервал его Муртазин нарочно официальным «товарищ Уразметов». — Из-за чего расстроился?
С того памятного дня им еще не приходилось видеться. Молча смерили они друг друга взглядом.
— Расстроился!.. Ни черта не случится, если у Сулеймана и испортится малость настроение. А вот Матвея Яковлевича как до такого довели, — за это придется и с тебя спросить, товарищ зять. — Сулейман нарочно назвал так Хасана Шакировича. — И с вас, товарищ секретарь… Тоже перестали за делами замечать человека.
Где-то начали бить молотом по железу. Завизжал чей-то станок.
— Ничего не понимаю, Сулейман-абзы, объясни толком, — наклонился Гаязов к Сулейману, чтобы слышать, что тот говорит.
— Вон пусть зять растолкует.
Сулейман махнул рукой и зашагал прочь.
— Страдает старик дурной привычкой — побушевать… Не обращайте на него внимания, — сказал Муртазин и поспешил к станку Погорельцева. В таких вещах Муртазин тонкостей не признавал.
Матвей Яковлевич, опустив руки, растерянно стоял у своего станка. Завидев директора, он повернулся к нему спиной.
Муртазин побледнел, на какое-то мгновение его охватило чувство неловкости, но он тут же переломил себя, встал перед Погорельцевым и, положив старику на плечо свою тяжелую ладонь, вполголоса произнес:
— Прости, Яковлич… — И тут же добавил другим, снисходительным тоном: — Ерунда, не беспокойся… — И, переводя взгляд на Назирова, стал строго выговаривать: — Что это вы на весь цех шум подняли? Из-за пустяка народ собрали… Чтобы смеялись над стариком?..
Матвей Яковлевич, словно никого вокруг не было, взял новую деталь, зажал в патрон, стараясь прикрыть деланным спокойствием внутреннее смятение. Дружеское прикосновение Хасана, сдержанное мужское его «прости» растрогали старика, но прозвучавшая тут же следом покровительственная нотка причинила ему такую боль, что легче было бы, кажется, если бы его током ударило, и он, дернув плечом, повернулся к Муртазину.
— Я не новичок, товарищ директор, — сухо сказал он, — чтобы мне прощать подобные провинности… Меня за брак следует хлестче других стегать.
— Почему?..
Муртазин даже побагровел. Он сам не понимал, как сорвался у него с языка этот глупый вопрос.