Барт был на грани срыва. Он чувствовал себя непонятым, преследуемым и жертвой эксплуатации.
– И это, конечно, очень мило, что меня просят заботиться о тебе и сестрах, только денег-то за это не платят. А я без работы остался. И куда мне теперь, на панель?
– Не ори так, Барт, – взмолился Симеон, болезненно морщась.
– О'кей, могу вообще отвалить.
– Я этого не говорил, – прошептал младший брат, вконец измученный.
Барт стоял в нерешительности, ни туда ни сюда. Его взгляд остановился на кронштейне.
– Что это за хрень?
– Капельница.
Симеон откинул простыню, демонстрируя свою руку. Барт увидел выходящую из-под пластыря трубку. Его передернуло.
– Закрой скорее. Гадость какая.
Он повалился на стул, тяжело вздохнул:
– Что за мрак, ну что за мрак! – и вытащил из сумки журнал, купленный по дороге.
– «Спиру»?[6] – Симеон не сумел скрыть удивление, увидев, что читает его брат.
– У них не было «Фрипуне», – буркнул Барт. – Ну да, я дурак! Даже когда ты этого не говоришь, я вижу, что ты хочешь сказать.
Он сунул в рот жевачку и уткнулся в свой комикс с таким сосредоточенным видом, как будто читал по меньшей мере Декарта.
– Ты мне не достанешь «Трактат о методике»? – тихо попросил Симеон.
Барт раздраженно вздохнул, словно его оторвали от важного дела. Перерыл сумки, безбожно разворошив конспекты и ксерокопии. Лежа на боку, Симеон смотрел на это и молча страдал.
– «Трактат о методике»… На, вот он. Тощий какой, – заметил Барт. – Про что там говорится?
– Трактуется про методику, – пошутил Симеон, пытаясь повернуться на спину.
Трубка капельницы пошевелилась, и он испугался, как бы она не сорвалась.
– Барт, ты… ты не помог бы мне приподняться?
– Да что ж это такое! – вскипел Барт. – Нельзя в кои-то веки почитать спокойно!
Он подошел к кровати, оперся коленом о матрас и довольно неловко подхватил брата под мышки. Симеон подтянулся, потом в изнеможении откинулся на подушку, вымотанный даже таким усилием. Барт увидел наконец то, что все это время старался не замечать: четырнадцатилетнего мальчика, который как умел цеплялся за жизнь. Он сел на кровать и уткнулся лбом в лоб брату.
– Я говно, – тихо сказал он. – Но мне хреново, знаешь как хреново. Я тебя не очень достал?
Симеон не мог ответить – в горле стоял ком. Скоро они уже мирно читали, каждый свое, во внушительном безмолвии больничного вечера. В 18:30 Мария принесла ужин: овощной суп, цыпленка с рисом, карамельный крем. Симеон пытался есть, но скоро почувствовал дурноту и отодвинул поднос.
– Невкусно? – спросил Барт.
Симеон выдавил слабую улыбку, вдруг превратившуюся в страдальческий оскал.
– Барт?
– М-м-м?
– У меня живот болит.
Старший брат никак на это не отреагировал. Симеон бледнел на глазах.
– Больно, – прошептал он.
Барт вылетел в коридор. Там было пусто.
– Кто-нибудь, помогите! – позвал он.
Никого. Только закрытые двери. 115. 116. Барт заорал:
– Помогите!
Одна из дверей открылась. Вышел профессор Мойвуазен.
– Что тако… А, это вы?
– Нет, Симеон, – пролепетал Барт. – Он умирает.
У него это как-то само сорвалось. Врач бросился в 117-ю палату. Симеона рвало. Когда все закончилось, Мойвуазен знаком подозвал Бартельми.
– Вы сейчас заставили меня исполнять обязанности санитара, г-н Морлеван, – сказал он, стараясь подавить раздражение. – Если возникают какие-то проблемы, у изголовья есть кнопка вызова. А пока санитарка не подойдет, вы сами можете подать судно и поддерживать брата, когда его рвет.
Барт с вежливым сожалением отклонил предложение:
– Нет, это я не могу.
У Никола даже ноздри затрепетали от сдерживаемой ярости.
– Не можете? – переспросил он лишенным всякого выражения голосом, все еще не давая воли гневу.
– Нет, не могу. Ну давайте, ругайте меня, – с видом фаталиста вздохнул Барт.
Глава девятая,
вы любите тапенаду?
Без Симеона Моргана была лишь тенью прежней девочки. А все этот ноль, который она сегодня получила в школе. Одна-одинешенька в своей каморке, Моргана рылась в портфеле, пока не нашла листок с домашним заданием. «Пусть мама подпишет», – велела учительница. Она не знала, что у Морганы больше нет мамы. Моргана ей не говорила об этом, а социальная сотрудница попросту забыла сообщить в школу. Потому что про Моргану вообще, как правило, все забывали.
– Да что с тобой такое? – выговаривала ей учительница, которая в глубине души недолюбливала эту дурнушку-отличницу. – Ты не выучила урок? Смотри, у Лексаны 10!
А теперь надо было, чтобы кто-то подписал этот ноль. Но кто? Моргана не знала телефона Бенедикт. Она понятия не имела, где живет Жозиана, которая отняла у нее младшую сестренку. Симеон был в клинике Сент-Антуан, но где эта клиника? А Бартельми? Разве есть адрес у сквозного ветерка.
Моргане пришло в голову, что она может сама подписаться, скопировав мамину подпись. Это, наверное, преступление, но что ей еще остается? А есть ли у нее образец подписи? Она снова стала рыться в портфеле и наконец нашла записку, которую когда-то учительница, прочитав, вернула ей.
В записке говорилось: «Будьте так добры, разрешите моей дочери Моргане сегодня, во вторник, 19 октября, не ходить в бассейн. Она немного простужена и кашляет. Заранее благодарю». И подпись: «Катрин Дюфур». Читая эту записку, страшную своей обыденностью, – немудрящую записку матери, у которой приболела дочка, – Моргана почувствовала, что сердце у нее вот-вот остановится. Все это было так близко, вот только что, вчера. Слова выглядели еще совсем живыми. Моргана обвела глазами комнату, как ребенок, которому что-то приснилось. Ее взгляд снова упал на домашнюю работу. Ноль. Моргана как сомнамбула взяла ручку и, сильно нажимая, недрогнувшей рукой подделала подпись.
– Ку-ку!
Это был Барт. Моргана поспешно перевернула листок, скрывая свой позор и свое преступление. Она встала, стиснув руки словно в мольбе.
– Что это с тобой, а? – спросил Барт с присущей ему дикарской бесцеремонностью.
– Я очень плохо сделала, – призналась девочка и разразилась рыданиями, не вмещающимися в ее маленькой груди.
– И что же ты такое сделала? Да перестань ты выть!
Моргана всхлипывала: «Я… я…», и больше ничего не могла выговорить. Барту хотелось пришибить ее портфелем.
– Я… я получила но-о-ль!
– Ну вот, приехали! – сказал Барт с наигранным негодованием. – Ты и так уже уродина. Если еще и дурой станешь…
Он уселся на кровать и проворчал:
– Да ладно тебе. Подумаешь, ноль, у меня вот одни нули и были по всем предметам! И видишь, это мне не помешало вырасти большим красивым круглым нулем!
– Это… это еще не самое плохое, – всхлипывала Моргана.
– А что еще? Ты кастрировала своего дружка за то, что он клеился к твоей лучшей подруге?
Моргана помотала головой: нет, не совсем так. Барт довольно сильно схватил девочку за локоть и притянул к себе.
– Иди-ка сюда, стрекоза.
Он усадил ее себе на колени.
– Ну давай, рассказывай. Обожаю про всякое плохое.
– Я подписалась.
– Подписалась?
– Под нулем.
Барт сначала даже не понял, потом лицо его прояснилось:
– Oh, boy! Да я всегда так делал. Подписывался и под нулями, и под замечаниями, и под табелями; и писал поддельные записки, почему не был в школе. И на уроках списывал, и врал учителям, и выворачивался, чтобы вместо меня наказывали других.
Моргана перестала плакать. Ее преступление совершенно померкло на фоне злодейств Барта.
– Но мы ведь не скажем Симеону про подпись? – сказала она.
– Я, конечно, дурак, но не до такой же степени, – успокоил ее Барт. – Ну а в остальном как жизнь?