Она взглянула на психолога.
– Вы хотите поговорить? – подхватила Доротея.
Жозиана забила отбой:
– Лично я – не особенно!
Симеон дал себе три секунды, чтобы собраться, и взял дело в свои руки:
– Я думаю, мы собрались, чтобы обсудить вопрос с нашей опекой. Он осложняется соперничеством между Жозианой и Бартельми. До сих пор судья по делам несовершеннолетних выслушивала в основном взрослых. Я думаю, что сегодня хорошо было бы выслушать и самых младших.
– Вот речь, достойная твоей репутации, – польстила ему Жозиана. – Однако мне хотелось бы кое-что уточнить. Я не считаю, что между мной и Бартельми существует какое-то соперничество.
– Да неужели? – вскинулся Барт. – Ты с самого рождения стараешься меня задавить, и никакого соперничества?
Симеон закрыл глаза, уже чувствуя смертельную усталость. Хорошенькое начало психотерапии.
– Да ты с самого рождения изображаешь из себя жертву, – парировала Жозиана. – Никто не заставлял тебя быть тем, кто ты есть.
– И кто же я есть, по-твоему? – заорал Барт.
– Мне больше нравится, когда рисуют, – плаксивым голосом сообщила Венеция.
Все замолчали.
– Во-первых, я не изображаю жертву, – надувшись, буркнул Барт. – Я и есть жертва.
– Вы жертва? – подхватила психолог, решив, что нащупала нужную нить.
– Меня отец бросил.
– Опять начинается! – вздохнула Жозиана. – Да нас тут всех отец бросил!
– Мне хуже, – уперся Барт. – Меня он вообще даже видеть не захотел.
– Естественно, – сказала Жозиана. – Он и не знал, что мама беременна, когда ушел.
– Что-о?
Барт уставился на нее округлившимися глазами. Всю жизнь он слышал, что Жорж Морлеван бросил беременную жену.
– Ну да, она была беременна тобой, но сама еще этого не знала, – пояснила Жозиана. – Твой отец исчез 31 декабря. Я это хорошо запомнила, потому что мы ждали его, чтобы встретить Новый год. А ты родился 23 сентября. Так что мама забеременела как раз перед тем, как муж ее бросил.
– Но значит, – голос Барта сорвался, – значит, он и не подозревает о моем существовании!
– Везет же некоторым, – пошутил Симеон.
Новость открывала перед Бартом такие перспективы, что он пропустил насмешку мимо ушей. Он всегда думал, и мать его не разубеждала, что Жорж Морлеван сознательно покинул жену беременной. И по детскому эгоцентризму сделал вывод, что отец ушел, потому что не хотел видеть его, Барта.
– Он не знает о моем существовании, – повторил он, как завороженный.
– Как бы то ни было, эту страницу давно пора перевернуть, – сказала Жозиана. – И был он изрядный негодяй.
– Мой отец? – пробормотал Симеон.
– Мне очень жаль, но так и есть. Этот человек бросил меня после того, как признал своей дочерью, бросил мою мать, вас всех бросил…
– Мне-то, оказывается, его не в чем упрекать, – хихикнул Барт.
– Мне тоже, – поддержал его Симеон. – Прежде всего, мы ведь не знаем, что с ним случилось. А потом, как говорил Гете: «Человек не может стать взрослым, пока не поймет своих родителей и не простит их».
– Запасаемся к экзаменам цитатами из классиков? – съязвила Жозиана.
Она никак не могла выбрать тон с Симеоном и сбивалась то на лесть, то на колкости.
– Я хотела сказать…
Моргана воспользовалась паузой, чтобы высказаться. Девочка, про которую все забывали, зажатая между братом-вундеркиндом и сестрой, так легко покоряющей все сердца.
– Я хочу сказать, я не хочу, чтобы меня разлучали с Симеоном, потому что Симеон – моя половинка. Если одну половинку разлучить с другой…
Моргана переводила взгляд с одной своей раскрытой ладони на другую. Она показала всем левую:
– …тогда эта половинка тоскует и живет только наполовину.
Это признание в любви было таким искренним и серьезным, что у психолога язык не повернулся подтолкнуть девочку к диалогу своим обычным способом.
– А знаешь, после того как я дал свою кровь Симеону, – сказал Барт, – мы с ним тоже теперь пополам-напополам.
– И ты тоже моя половинка, Моргана, – сказал Симеон.
– А я – всехняя половинка, – заявила Венеция, не желая остаться в стороне при дележке.
Жозиана и Бартельми искоса глянули друг на друга.
– А у меня… – начал Барт.
«Не пройдет номер», – подумал он, прочищая горло.
– … у меня… э-э… Жозиана – моя половинка.
Наступило молчание, которое словно чего-то ожидало. Жозиана смотрела на Бартельми с улыбкой, лишь слегка ироничной.
– Что-то я не поняла правила игры. Мне надо сказать, что я твоя половина, или что ты – моя?
– Как хочешь, так и говори, – буркнул Барт.
Доротея затаила дыхание. В семейной психотерапии бывают моменты магии, когда каждый может найти для себя верный путь.
– Я Барту наполовину сестра, – сказала Жозиана. – И с этого дня, 13 июня…
Она взглянула на часы.
– …с 15:32, я это принимаю.
Симеон обернулся к сестренке:
– Браво!
К сожалению, Моргана испортила эффект, внезапно разразившись рыданиями:
– Я хочу… хочу… чтобы все… все…
– Встряхните ее, – посоветовал Барт. – Ее надо встряхивать.
– Чтобы все друг друга люби-и-или!
Барт вскочил и начал трясти ее как грушу.
– Что ты делаешь, ужас какой! – закричала Жозиана.
Ошеломленная Доротея собиралась вмешаться, но всхлипывания Морганы уже стихали. Барт, довольный собой, оглянулся на старшую сестру:
– Видишь, ее надо встряхивать.
– Зашибись! – громогласно восхитилась младшая представительница семейства Морлеван.
Десять дней спустя Барт провожал брата на первый экзамен. По философии. Письменная работа на четыре часа. Симеон, бледный, наголо обритый, дышал часто и неровно.
– Справишься? – спросил Барт, нервничая, как самая полоумная мамаша.
Симеон улыбнулся. Если усталость или волнение не вызовут обморока, он справится. Через четыре часа Барт встречал его у выхода.
– Ну?
– «Можно ли причислить к правам человека право отличаться от других?»
Это была тема, которую он выбрал.
– Имеют ли педики право жить, или им надо нацепить розовый треугольник?[8] – развил тему Барт, приплясывая перед ним посреди тротуара.
Заметив, что брат привлекает всеобщее внимание, Симеон дал ему тычка.
– Ну-ка прекрати, а то я пожалею, что ответил «да».
В этот вечер Симеон засыпал уже за ужином. Он так устал, что все следующие экзамены сдавал как в каком-то тумане, так что не мог даже вспомнить потом, что у него спрашивали и доволен ли он своими ответами.
– А теперь другие экзамены, – сказал Симеон в следующую пятницу.
Его ждала знакомая дорога в клинику. Там профессор Мойвуазен встретил братьев неприятной новостью:
– Я не могу назначать сейчас химиотерапию – очень низкий гемоглобин. Надо сначала справиться с анемией, Симеон. Сделаем тебе переливание крови, а потом недели две отдыхай у… Барта.
Профессор улыбнулся, употребив это уменьшительное имя. Бартельми воспринял известие спокойно. Но когда они остались одни в 117-й палате, Симеон дал собственное толкование словам Мойвуазена:
– Анемия – это тебе ничего не напоминает? Именно так твой д-р Шалон назвал тогда мою лейкемию. У меня рецидив, вот что.
Барт питал глубочайшее уважение к умственным способностям младшего брата. Да и не знал ничего, что могло бы опровергнуть его подозрения.
После переливания крови Симеон вернулся домой, где изрядно отравлял жизнь старшему брату. Во всем он видел тревожные симптомы – заболит ли живот, заколет ли в боку, синяк ли появится. Он сердился, что Барт не замечает явных признаков рецидива. И не меньше сердился, что тот не разубеждает его в значении этих симптомов. Ко дню, на который назначен был анализ крови, братья так друг друга довели, что уже не разговаривали. А через два дня позвонил Никола.
– Барт? Все хорошо. Скажи брату, что можно лечиться дальше.
8
Нацисты обязывали мужчин и женщин с нетрадиционной сексуальной ориентацией носить розовый треугольник со стороной 17 сантиметров как опознавательный знак. С 1940 по 1944 год гомосексуалисты подвергались арестам, пыткам и депортации.