ТРЕВОЖНАЯ МОЛОДОСТЬ
«Я строил окопы и доты,
Железо и камень тесал,
И сам я от этой работы
Железным и каменным стал».
У поколения россиян, родившихся в предвоенные и военные годы, есть одна особенность, роднящая их между собой: у них не было радостного, беспечного детства. Были нищета и голод, которые остались в сознании как черная полоса жизни.
Отец в первые дни войны ушел на фронт, как и большинство мужчин лесного поселка, где мы жили. Но леспромхоз, созданный в годы первых пятилеток, не остановился, не перестал работать. Не снижая объемов, он продолжал поставлять древесину шахтам, заводам и фабрикам, действующим в тылу.
Леспромхоз держался на плечах стариков и женщин, таких, как моя мать. Она трудилась лесорубом. Из всех тяжелых работ на земле эта, пожалуй, одна из самых трудных.
Зимой я часто видел ее с обмороженным лицом. По ночам мать тяжело кашляла: нередко простывала на холодном ветру, от которого слабо защищала старенькая поношенная фуфайка [5]. Возвращалась с работы поздно. Уставшая, измученная, быстро собирала скудный ужин, кормила детей и бежала убирать скотину. За каторжный труд на лесоповале она получала мизер: талоны на обед и хлебные карточки. Семья выживала за счет домашнего хозяйства. Основой благополучия оставалась корова. На нее молилась вся семья, берегла ее как зеницу ока.
Но горе всегда приходит непрошенным. В пойло нашей буренке нечаянно попала неразрезанная картофелина, которой она подавилась. Животное прирезали. К счастью, под нож корова ушла еще живой, поэтому мясо к употреблению не забраковали. Часть продали на рынке, другую по копеечной цене сдали в поселковую столовую.
От возможного голода спас семью мой родной дед. По инвалидности его не взяли в армию, он остался в колхозе, работал там, как и до войны, бригадиром. Дед отдал нам свои сбережения, и вместе с вырученными от продажи мяса деньгами мать купила стельную телку. Вот так выживали в суровое лихолетье.
Наша семья, не преувеличиваю, выстояла за счет твердого характера и какой-то нечеловеческой работоспособности матери. Эпизод, связанный с гибелью коровы-кормилицы, остался в памяти пятилетнего ребенка, видимо, по одной причине. До того страшного для нашей семьи события я никогда не видел мать плачущей. А в тот день, упав на охапку соломы рядом с бьющейся в предсмертных конвульсиях животиной, она даже не плакала, а кричала. Кричала потому, что гибель коровы обрекала ее детей на голод. Успокоилась мать лишь после того, как сосед-кузнец прирезал ее Ласку.
Второй раз я увидел материнские слезы восемнадцатилетним парнем, когда меня, избитого поселковыми бандитами, она привезла в больницу. Ей тогда показалось, что сын не выживет, и крепкая натура, не привыкшая к слезам и хныканью, не выдержала. Повторилась та же давнишняя история.
Больше я у матери не видел ни одной слезинки. Горе, муки и боль она научилась переносить молча. Не зря говорили, что у матери характер, твердости которого позавидует любой мужик.
Невысокая, худенькая, она производила впечатление хрупкого, не очень приспособленного к физическому труду человека. Но впечатление это было обманчивым. По жизни мать отличалась хорошей житейской выносливостью, работала и в лесу, и в личном хозяйстве от зари до зари, не разгибая спины. Нас, детей, с раннего детства приучила к труду. Мы таскали мешками траву, сушили ее и сухое ароматное сено складывали в сарай. Окучивали на огороде картошку, пололи овощные грядки, поливали, мотыжили. В знойную летнюю пору, отбиваясь от комаров и мошкары, когда поспевали малина и земляника, уходили на вырубки, откуда несли корзинами вкусные сочные ягоды. Потом по очереди поспевали грибы, брусника, клюква - и снова в кормилец-лес, в таежные дебри, которые спасали от недоедания людей работящих и напористых.
Основные нравственные принципы с младенческих лет во мне заложила мать. У нас в семье не принято было обидеть человека, оговорить за глаза. Мать не любила ехидных людей, не прощала злобы и зависти. Без фанатизма, но глубоко и безраздельно верила в Бога. Здесь она не терпела иных мнений, назойливых и не совсем взвешенных в пору тотального атеизма. Настояла перед отцом, членом бюро райкома партии, чтобы в церкви окрестить первоклассника сына.