Воротынский нашёлся на берегу Оки. Подошли пять стругов с ратными людьми из Мурома, и князь встречал прибывших, справляясь о числе и вооружении ратников. Глеб с поклоном подал ему царскую грамоту. Воротынский молча принял, пробежал глазами и вернул Глебу:
— А что не со Стрелецкого приказа прислали?
— Не знаю, княже. Государь сказал, не время сейчас рядиться, кто да чем занимается. Все одно дело делаем, а как супостата из державы изгоним, тогда и поглядим.
— И то верно, — согласился Воротынский и кивнул головой на струги: — Вот тебе прибывшие. Полторы сотни из Мурома. Других завтра перепишешь. Да пиши, пиши, народ прибывает. — Он вздохнул. — Хотя хотелось бы побольше. Сказывают, крымский царь всех собрал, кто в седле сидеть может. И не одни татары — ногайцы, касоги, черкесы, даже от турок ратники будут. Ну, да Бог нам поможет.
Воротынский крупно, размашисто перекрестился и направился к лагерю. Глеб мотнул Егорке головой — мол, чего стоишь — доставай бумагу, перья, чернила. Егорка, спохватившись, стал вытаскивать писарские принадлежности, с тоской думая, что пообедать теперь точно не получится. И остаётся надеяться, что на ужин-то он наестся от пуза.
В этот день, кроме муромцев, никто больше не пришёл, и Глеб с Егоркой да сопровождающими их стрельцами отправились размещаться на ночлег. С трудом найдя свободное место, прикрытое от ветра невысоким пригорком, они стреножили коней и развели костерок. Десятник сбегал куда-то, притащил кусок солонины, покрошил мелко и бросил в казанок.
Егоркин желудок вздрогнул в предвкушении: последний раз он радовался пище только рано утром, когда они отправлялись в путь после ночёвки. А днём не было времени — после муромцев они с Глебом переписывали других ратников, и было как-то не до еды.
Лишь после того, как каша была съедена, Егорка почувствовал, насколько он устал. Хотя в Москве ему довольно много приходилось ездить на коне, но вот совершать трёхдневные переходы — ещё нет. Непростое это дело. Стрельцы выглядели бодрыми, словно и не было этого перехода длиной более сотни вёрст, а у Егорки и ноги болели, и седалище. Судя по тому, как кряхтел, устраиваясь на ночлег, Глеб, ему тоже с непривычки было несладко.
Когда они легли, Егорка, поправляя под головой седло, спросил, глядя в темнеющее небо, где ярко светила какая-то большая, яркая, похожая на шляпку серебряного гвоздя, звезда, рядом с которой по одной появлялись звёзды поменьше:
— Глеб, а зачем переписывать всех прибывших?
— А? Что? — Глеб, уже начавший засыпать, встрепенулся. — Кого переписывать?
— Всех, кто на войну пришёл. Зачем? Воеводы сами разберутся, сколько войска, кого куда в сражении ставить.
Глеб зевнул:
— Вот ты в приказе чем занимался перед отъездом?
— Считал, сколько камня для московских мостовых привезли.
— А зачем его считать — всё равно замостят ведь, учитывай ты или нет.
— Ну, наверно, людям, которым его добыли и привезли, платить надо. И посчитать, сколько камня осталось привезти, чтобы замостить все дороги. Это ж всё не просто так, везде учёт нужен.
Глеб внимательно посмотрел на него и спросил со значением:
— Ну?
— И на войне тоже так, получается?
— Конечно. Вот пришли люди — они оторвались от своего дела, а у них ведь семьи. Их кормить надо. А многие по набору пришли — им тоже денежка нужна. Видел там иноземцев в железных шапках?
— Видел.
— У этих война — это как у гончара горшки лепить или у крестьянина землю пахать. Они этим живут, и им всё равно, за кого воевать. Таким вовремя не заплатишь — или убегут, или к врагу перекинутся. Так что нужен учёт, Егорка.
Глеб снова зевнул:
— Да и кроме этого… с оружием пришли многие, но не все. Можно, конечно, их в посохи[118] определить, да только много их, которые без оружия. Лучше дать бердыш или пику. Или лук — пусть воюют, если умеют. А для пищалей припасы нужны — и порох, и свинец. Даже фитиль — он тоже денежек стоит. Стрельцам на войну положено каждому два аршина фитиля, два фунта пороха, свинца — не помню уже, сколько. Коням — овёс, людям — крупы, рыбу да солонину. И всё это надо посчитать, отмерить, привезти. Война ведь — дело недешёвое.
А ведь так оно и есть, и как он раньше о том не подумал? Пока Егорка размышлял о рассказанных Глебом вещах, тот заснул и уже начал похрапывать.
— Глеб, а Глеб!
Но Глеб его не слышал, он что-то спросонья пробубнил под нос и перевернулся на другой бок. Егорка потеребил его за полу кафтана: