Без них зазубрено тесло,
чревата патиной картина
и все стихотворенье тленно.
(май 2008, Бронкс)
«Пьянят нас с детства миражи да глюки…»
Пьянят нас с детства миражи да глюки:
Культуры Храм, Искусства Божество,
художники — еродулы его22,
поэты — его верные мамлюки23!
Коси́тся на природу мастерство,
под роды ко́сят творческие муки.
Художник добр. Он не обидит мухи
(ну, разве малость брата своего).
Но к старости трезвенья скоплен опыт,
и лишние шумы слышны как шепот.
Возделывай, художник, тихо куст свой,
но не за счет живых, а вместо сна.
Жизнь подлинна. Искусственно искусство.
Поэзия, где твое место, знай.
(июнь 2008, Бронкс)
«Искусство — древнее занятие…»
Искусство — древнее занятие,
наследье волшб и фетишей.
Прозрачно, как его ни шей,
любой монаршей голи платье.
Работай, творческая братия!
А пить, детей лишать грошей,
дурить, себя лишать ушей —
не дар свободы, а проклятье.
И если человечьи жертвы
искусству приносить в ответ
за духа пир, успех, обет
во славе воскресить из мертвых,
то строим Молоху мы храм,
чтоб в нем кадил грядущий хам.
(август—сентябрь 2008, Бронкс)
Из цикла «Второе отцовство»
Что сам живой — залог успеха,
и вывод сплелся непростой:
сын будет в старости утеха,
хоть раньше станет сиротой.
Пусть акт зачатья невозможен
как суперстохастичный акт,
сам факт рожденья непреложен —
с каталки вопиющий факт.
Но это ж — жребий! И не чаще
из бездны должен выпасть он,
чем стрел, из двух концов летящих,
стыковки действовать закон.
…Пока гудел от напряженья
мозг под реликтами волос,
мое прямое продолженье
из тоху-боху24 в мир рвалось.
Побудку ангелы трубили,
реанимацию будя.
Миг вечности часы пробили:
я в руки взял свое дитя.
К обетованных благ разбору
последним, как всегда, поспев,
в горящей шапке с меткой вора
я спел победный свой напев.
В ответ оркестр урезал «Славу»,
осанну взвыл отчизны хор
и синегнойную державу
простер над ямой дирижер.
И был колосс тот чуден видом
на постаменте гжельских ног.
Ревел он: «Счет вести обидам
не смей! Се — Родина, сынок!»
Неистребим, как псевдомонас25,
как рак и рок непобедим,
он ждал, чадолюбивый Кронос,
и был един. И сын — один.
Инфант лежал, а мы стояли,
по сути, каждый одинок.
Сын зрел впервой родные дали,
вздохнул я: родина, сынок.
Была погодка — Donnerwetter,
гуляли небо и земля,
и как оборванный катетер
моталась в такт судьбы петля.
Счет шел на вечность и на миги,
и таял прочности запас,
а жизни начатой вериги
легко менялись на отказ.
Но всю поэзию, культуру,
смысл и порядок мировой
я отдавал за фиоритуру
птенца с поникшей головой.
Тут Тот, Который не бывает
(да, в сущности, не может быть),
махнув рукой, из древних баек
вбежал, чтоб детям подсобить.
(март—июнь 2005, Москва—Hью-Йорк)
вернуться
еродулы: иеродула (из греч.) — то же, что аккадское кадишту «посвященная» — титул храмовых проституток в древней Месопотамии.
вернуться
мамлюки, или мамелюки (из араб. «то, чем владеют, раб») — тюркоязычная гвардия, в частности, охранявшая монархов в средневековом Египте.
вернуться
тоху-боху, тоху-ва-воху (древнееврейск.) — в Синодальном переводе Быт. 1:2 «Земля же была безвидна и пуста» (во многих английских переводах tohu тоже необоснованно переводится как formless); семитская этимология обоих слов помогает найти более точный перевод — «Земля же была пустынна и пуста» (или пустыней и пустотой). Распространенная интерпретация тоху-ва-воху — пустота, «ничто», из которого Бог сотворил мир..
вернуться
псевдомонас: букв. «лже-единица», «псевдоединое» — греческое название бактерии синегнойная палочка, которой заражаются от земли раненые солдаты и которой в лучшей детской больнице Москвы заразили — в больничном, стойком к антибиотикам, варианте — моего новорожденного сына.