«Та жизнь, что нам дана, длинна, (1162)…»
Та жизнь, что нам дана, длинна, (1162)
та, что за ней, длинней.
Нам это ясно из того,
что вечность — имя ей.
Когда ж откроют нам миры,
покажут горний свет,
и для мельчайших из сердец
та жизнь сойдет на нет.
«Бог, говорят мне, лекарь (1270) …»
Бог, говорят мне, лекарь (1270) —
целит все раны Он.
Но медицина мертвых,
по мне, оксюморон.
Бог — казначей, твердят мне,
И Он нам спишет долг.
Но только без меня вы
ведите этот торг.
The Sonnets
«From fairest creatures we desire increase, (1)…»
From fairest creatures we desire increase, (1)
That thereby beauty’s rose might never die,
But as the riper should by time decease,
His tender heir might bear his memory:
But thou, contracted to thine own bright eyes,
Feed’st thy light’s flame with self-substantial fuel,
Making a famine where abundance lies,
Thyself thy foe, to thy sweet self too cruel.
Thou that art now the world’s fresh ornament
And only herald to the gaudy spring,
Within thine own bud buriest thy content,
And, tender churl, mak’st waste in niggarding:
Pity the world, or else this glutton be,
To eat the world’s due, by the grave and thee.
Cонеты62
«Потомства ждем от лучших образцов, (1)…»
Потомства ждем от лучших образцов, (1)
чтоб красота была сохранена.
Пусть розы путь — завять в конце концов,
в бутоне память жить о ней должна.
Но ты, своею красотой пленен,
голодный на пиру, природы чудом
и провозвестником весны рожден —
ты, как свечу, укрыл себя под спудом.
Тот враг себе, кто спорит с естеством,
как роза, не дающая бутона,
но скупость обернется мотовством —
природа мстит преступникам закона.
Верни же в мир, что им тебе дано —
не стань скупцом, с могилой заодно.
«When forty winters shall besiege thy brow, (2)…»
When forty winters shall besiege thy brow, (2)
And dig deep trenches in thy beauty’s field,
Thy youth’s proud livery so gazed on now
Will be a tottered weed of small worth held:
Then being asked where all thy beauty lies,
Where all the treasure of thy lusty days,
To say within thine own deep-sunken eyes
Were an all-eating shame, and thriftless praise.
How much more praise deserved thy beauty’s use,
If thou couldst answer, «This fair child of mine
Shall sum my count, and make my old excuse’,
Proving his beauty by succession thine.
This were to be new made when thou art old,
And see thy blood warm when thou feel’st it cold.
«Когда твой лоб осадят сорок зим (2)…»
Когда твой лоб осадят сорок зим (2)
и рвы избороздят лицо твое,
растает пышный твой наряд как дым
и обратится в жалкое тряпье.
И если спросят, где твоя краса,
сокровище где юности цветущей,
укажешь на запавшие глаза,
что будет похвальбы и срама пуще.
Насколько же достойней, если ты
ответить сможешь, гордость не тая:
мой сын — наследник прежней красоты,
в нем прибыль неразменная моя.
И юностью оправданная вновь,
согреет старость стынущую кровь.
«Look in thy glass and tell the face thou viewest, (3)…»
Look in thy glass and tell the face thou viewest, (3)
Now is the time that face should form another,
Whose fresh repair if now thou not renewest,
Thou dost beguile the world, unbless some mother.
For where is she so fair whose uneared womb
Disdains the tillage of thy husbandry?
Or who is he so fond will be the tomb,
Of his self-love to stop posterity?
Thou art thy mother’s glass and she in thee
Calls back the lovely April of her prime,
So thou through windows of thine age shalt see,
Despite of wrinkles this thy golden time.
But if thou live remembered not to be,
Die single and thine image dies with thee.
«Глянь в зеркало, чтоб, наконец, увидеть: (3)…»
вернуться
62
Переводы, кроме сонетов 145 и 154, приводятся по изданию: Уильям Шекспир. Сонеты. — Российская Академия Наук. Литературные памятники. М., 2016.