Пришлось идти вверх по реке в Шишкино к такому надежному, как теперь казалось, челноку.
В 1930 году я работал на кафедре органической химии Лесотехнической академии у профессора Крестинского. Тема: выделение камфена из пихтового масла. Требовался надежный вакуум. Всякие перемычки оказались недостаточны, мне нужно было паять стекло. Шеф сказал с некоторой укоризной:
— Я работал в Мюнхенской лаборатории, там любой сотрудник умеет обращаться со стеклом.
Упрек справедливый, но где поучиться? Вспомнил, что как-то на охоте Николай Николаевич говорил мне с гордостью: «Физик должен уметь сверлить и пилить». Следовательно — наверно, и паять стекло. Позвонил к нему, услышал:
— Приходите.
Встретил меня в вестибюле института, сказал:
— Конечно, надо самому уметь, наши стеклодувы — великие мастера. Пойдемте, представлю вас Николаю Гавриловичу Михайлову. Между прочим, он заядлый охотник.
Мы спустились в нижний этаж института. В стеклодувной мастерской тепло, даже жарко, светло и шумно от газовых горелок. Мы подошли к столику, за которым работал крупный, широкоплечий, седоватый человек в синем халате, наглухо застегнутом у горла. Он явно был рад приходу Николая Николаевича, вежливо отложил что-то на асбестовую крышку стола, пригасил голубое пламя горелки и поднял на лоб очки. Поздоровались. Николай Николаевич представил меня как близкого человека и… охотника.
— Охотник? — переспросил Николай Гаврилович чрезвычайно высоким, неожиданным для такого мощного тела голосом. — Значит, хороший человек.
Николай Николаевич ушел. Я принялся рассказывать о своем деле. Николай Гаврилович, слушая, довел пламя горелки до шумящего голубого язычка, взял обрезок стеклянной трубочки, дул в него и покручивал в ловких, с виду неуклюжих пальцах. Я заметил, что мягкое стекло превращается в какую-то фигурку. Непостижимым образом в руках у мастера оказался маленький белый заяц. Еще немного колдовства — и появились черные кончики ушей и помпончик-хвост. Дав зайцу остыть, он подарил его мне:
— Для знакомства. Работать приходите. А как на охоту?
— Поедем обязательно.
По дороге на выход я зашел к Николаю Николаевичу. Он поводил меня по институту. В одной из лабораторий мы застали Виктора Николаевича. Он, так же как стеклодув, в синем халате, сосредоточенный, серьезный, возился у большой и сложной вакуум-установки. Совсем не похож на веселого студента, который не так уж давно на моих глазах после защиты диплома тут же в коридоре в знак окончания студенчества сорвал с форменной фуражки значок политехника и покружился, как в танце. Сговорились все трое об охоте на субботу.
В маленьком кабинетике за столом застали Юлия Борисовича Харитона.[7] Он, без халата, очень скромно одетый, увлеченно что-то подсчитывал и писал в школьной тетрадке. Не знаю почему, но так всегда бывало: когда мы встречались с Люсей Харитоном, мы над чем-то смеялись. Видимо, в те годы были порознь склонны к юмору, а при встрече взаимно индуцировались. И сейчас я услышал его чудесный, абсолютно искренний, открытый, на очень высокой ноте и чуть в нос смех.
Николай Николаевич позвал меня к себе домой обедать. По дороге спросил, как мне понравился Николай Гаврилович.
Я был в восторге от искусства мастера; в ответ на это выслушал, можно сказать, гимн физтеховским стеклодувам:
— Замечательные мастера — и делают удивительные вещи. Мы в лаборатории своими руками кое-что лепим, но без стеклодувов… как без рук. Они выдувают ртутные вакуум-насосы, ловушки к ним, манометры, рентгентрубки — и все высочайшего класса. Талантливый народ, пьют только сильно. Все, кроме Николая Гавриловича. А он — это уже целое явление: великий стеклодув! Создал стеклодувное производство на первом русском заводе рентгеновских трубок, перешел в Рентгеновский институт, а затем к нам. Это кудесник. Хорошо, что познакомились, и обязательно пойдем вместе на охоту, у него и собака есть.
Мы подошли к дому среди соснового парка. Темноватая квартира. Пообедали, а потом недолго посидели, покурили в кабинете.