— Ой, Господи, что же мне делать-то!
Василий постоял ещё, а потом вновь нетерпеливо застучал по ставням.
Отперла дверь Марфа, а Василий Васильевич уже через порог ступил и руки загребущие тянет, обнять девку за стан норовит. Увернулась Марфа проворной белкой от государевой ласки и к образам, как под защиту, заспешила.
— Позднёхонько ты явился, Василий Васильевич, я уже тебя забывать стала.
— Не мог я прийти раньше, любушка, — только и сказал в своё оправдание великий князь.
Время, проведённое в разлуке, не убавило в нём страсти, а наоборот, любовь к Марфе вспыхнула с новой силой, как, бывает, полыхает масло, Пролитое в огонь. Девичьи слова вонзились в Василия калёной стрелой, так и жалят, причиняют боль.
— Жениться, стало быть, надумал?
— Не моя эта вина, матушка так решила, — поспешил оправдаться великий князь. — Как же я смогу против её воли пойти? Она ведь и проклянуть может, строга не в меру!
Каждое сказанное слово словно заноза в сердце девичье. А Василий и не чувствует, ещё глубже ядовитые щепы вгоняет:
— Сначала смотрины у нас были, а потом и обручились.
— Ко мне же с чем пришёл? Счастьем своим поделиться?
Хотелось Марфе надсмеяться над государем, как советовала колдунья, только так можно возвыситься над собственной бедой, но, заглянув в очи Василию, удержалась. Того и гляди, заревёт великий князь медведем, а самой ей от этого ещё горше сделается.
— Люба ты мне... вот я и пришёл.
Закружилась девичья головка от сказанных слов.
— Вернулся, мой сокол ненаглядный. Вернулся, родимый. Как же я теперь без тебя буду? — Марфа посмотрела на иконы: — Ой, Господи, что же это я делаю! Обожди, Васенька, обожди, я только крест нательный с себя сниму.
И была ночь, и была любовь, и лучина потрескивала перед образами, охраняя сон молодых.
Свадьба князя Василия была пышной. Спозаранку трезвонили, ликуя, колокола всех церквей и соборов, а главный колокол Москвы на Благовещенской звоннице гудел басовито. Челядь великокняжеского дворца угощала всех молодцов хмельными напитками. Никто не мог пройти мимо, не отведав этого зелья: ни бродячий монах, ни крестьянин, ни боярский сын. На свадьбу великого московского князя были приглашены все: стольные бояре и дворовые люди. Каждый был сыт и пьян.
Скоморохи не уставали веселить гостей: горланили частушки и выделывали коленца. Дураки-шуты и шутихи наряжались в боярышень и водили хоровод, а карлы и карлицы забавляли гостей тем, что прыгали друг через дружку и ходили павами, подражая государыне. Весело было во дворце. Столы ломились от пива варёного и вина белого, мёда хмельного и овсяной браги, дичи печёной и караваев душистых. А запах от них исходил приятный и сладкий.
Столы для черни стояли в подклетях[20], а для родовитых и желанных гостей — в светлом тереме. Бояре в нарядных кафтанах восседали на скамьях, окунув густые бороды в наливки и соусы.
Молодых провели трижды вокруг стола, потом усадили на лавки. А бояре лукавые знай спрашивают:
— Княгинюшка, по сердцу ли тебе пришёлся жених твой, князь Василий Васильевич?
Невеста, не смея взглянуть в лица гостей, отвечала сдержанно:
— Как батюшке, как мамаше, так и мне.
Не зря гласит молва: «С лица воды не пить!» Но княгиня была на редкость пригожа собой, приложиться бы губами к её лицу и испить эту чистоту, как утреннюю росу с полевых цветов.
Господь создал суженую Василия Васильевича на удивление всем, хотел подивить народ красотой. Коса у великой княгини ниже пояса, нос прямой и тонкий; лоб без единой морщиночки, губы сочные, как спелый заморский гранат: щёки с ярким румянцем; подбородок горделив, а маленькая ямочка на нём придавала княгине лукавство. Кажется, вот-вот Господь не сумеет довести до конца начатое творение, уж слишком сложен труд. Но нет, не дрогнула божественная рука, Создатель уверенно лепил великую княгиню: стан получился гибким, ноги длинные, грудь высокая. Не было сил отвести взор от такой красоты. Василий смотрел на княгиню, как голодный смотрит на стол, заставленный яствами.
Забылись вчерашняя ночь и обещания, будто и не было никогда горячих нашёптываний Марфы. Разве можно устоять перед силой прекрасных глаз Марии: у князя закипела кровушка, а лицо разгорелось, словно солнцем припекло.