— Где? Где конверт? Здесь был.
— Всё что было… — смутился Саволайнен, и бледность проступила на его щеках. — Никакого конверта.
— Ну вот же! Здесь прилеплен был! — ткнул в оставшееся пятно на корке Ягода. — А пакет с бумагами?
— Генрих Гершенович, божиться?
— Листы, листы! Они оставались на столе?!
— Только дело! — вытянулся в струнку курьер.
— Это что же?.. Выходит, у нас… Выходит нас…
И задохнулся не договорив, не сел, а рухнул на стул Ягода.
Долго длилась мрачная тишина, наконец его пробило.
— Зови Кунгурцева, — не подымая головы, сиплым голосом подал команду Генрих.
— Антона Казимировича?
— Казимирыча, Казимирыча! Того самого, который мне дело это давал месяц назад. Он что же за всё это время не удосужился побеспокоиться что с делом?
— Похоронили мы его, — выдавил из себя Саволайнен.
— Что?!
— Вас в больницу увезли, и в тот же день Владимиру Ильичу известие пришло с Кавказа — Инесса Фёдоровна[47] скончалась.
— Арманд?! Он же сам её туда лечиться отправил. Орджоникидзе поручил оберегать… Там же дикие банды свирепствовали. Бои не утихали. И ехать она не желала. Убили?
— Вспышка холеры. Зараза, оказывается, там полыхала…
— Холера… Вот те раз.
— Её тело оттуда в свинцовом закрытом наглухо гробу поездом везли. Так, не открывая, под "Интернационал" и хоронили на Красной площади. Ильич плакал.
— Ильич… Ильич, конечно…
— Так за гробом и шёл до конца.
— Ты знаешь, кем она для него была? — не сказал, а тихо выдохнул.
— У нас уже рассказывали разное…
Они помолчали.
— А Казимирыч? — вспомнил не подымая головы Ягода.
— И он умер вскоре.
Генрих тупо уставился на курьера, словно не услышал или не понял.
— От той же заразы. Феликс Эдмундович направил его с нашими бойцами гроб с Инессой Фёдоровной сопровождать. А на Кавказе вообще сплошная чертовщина. Орджоникидзе никак с беляками не справится, добивает, а с заразой, с холерой той и воевать некому. Людей косит без разбора. В Беслане нашего Казимирыча, видать, она и прихватила. Не поверите, Генрих Гершенович, у нас в Кремле, я слыхал, от неё несколько человек умерло. Мальков Павел Дмитриевич[48] бегал, говорят, к Ленину жаловаться на загаженность во дворе Кремля, дохлых собак и кошек полно, грязь жильцы развели, недолго до эпидемии.
— Не болтай лишнего. Чтоб в Кремле да такое!
— Навели порядок после коменданта…
— Значит, личное дело Буланова у тебя в сейфе так и хранилось?
— Вот, — протянул ключ курьер. — Если б кто и заикнулся…
— А Казимирыча, значит, похоронили…
— Там же. На Кавказе остался лежать наш боевой товарищ.
— И тоже в закрытом гробу?
— Чего не знаю, того не знаю.
Дерзкое похищение бумаг бросало тень на его репутацию безукоризненного чекиста, но не это было главным; откровенно циничный плевок в лицо Генрих не мог расценивать не иначе как наглое оскорбление его чести и достоинства. Мысли бежать и докладывать Дзержинскому о случившемся чепе, хоть это и требовала инструкция, даже не появлялось. Он твёрдо решил докопаться до истины сам, а уж отыскав паршивца, думать, как наказать или… Или выстелить его подстилкой под ногами, превратить в послушную шавку-шестёрку для собственных интриг, преданным слугой пожизненно, ибо за совершённое маячила тому стенка и 9 граммов стали в затылок.
Разгадать преступника трудности не представляло. Генрих сразу пришёл к убеждению, что это дело рук Буланова. Согласовал ли тот свои действия с Аустриным, слывшим на новом месте и в новой должности тихим латышом без особых перспектив, Генрих не задумывался. Да и это не было столь важным. Скорее всего, мерзавец, случайно оказавшись в кабинете, когда Саволайнен увозил его в больницу, увидел своё личное дело, знакомые бумаги на столе и ужаснулся, вообразив чёрт знает что. Он сделал первое, что пришло на ум, — похитил бумаги и уничтожил. Его сгубил страх. Генрих не допускал мысли, будто в тех, почему-то обозначенных "отчётами" бумагах, таилась грозящая для самого автора смертельная опасность. Доносы — так определил их содержание Генрих, заведомо ложная клевета на вышестоящих, в их конторе, конечно, расценивались по-разному, но серьёзными последствиями или разоблачениями потом, как правило, не грозили. Тем паче бумажки те касались, должно быть, минувших событий и лиц, отошедших от дел, а, возможно, и вовсе ушедших из жизни. Иначе они не хранились бы таким образом. Безусловно, личные дела сотрудников — секретные документы, но всё же режим доступа иной.
47
И.Ф. Арманд, урождённая Элизабет Пешё д'Эрбанвилль (1874–1920), француженка, известный деятель российского революционного движения. Оставив семью, увлеклась революцией, в 1904 г. вступила в РСДРП, в 1909 г. встретилась с Лениным, стала его доверенным лицом и по мнению ряда историков его любовницей, в 1919–1920 гг. возглавляла женский отдел в ЦК РКП(б), умерла от холеры в Нальчике, заболев на станции Беслан.
48
П.Д. Мальков (1887–1965) — советский военный деятель, занимавший в годы Октябрьской революции и Гражданской войны должность коменданта Смольного и коменданта Кремля.