С Григорием Гершуни[72] и Евгением Азефом[73], прибывшими из России, в кабинете редактора у окна стоял её Лев Верховцев!
— Так-так, — оживился всё это время дремавший на диване Лазарь Наумович и приподнял с нескрываемым интересом веки. — Лирики и романтизма ещё не звучало в ваших повествованиях. Ужель средь жестоких политических сражений присутствовали и подобные человеческие эмоции? Я ошеломлён и жажду слушать вас далее, любезная Гертруда Карловна.
Произнесён был впервые столь продолжительный изысканный монолог не без нескрываемого сарказма.
— Не грызлись же мы всё время! — сорвалось с губ вспыхнувшей рассказчицы, и она, замкнувшись, надолго смолкла.
Ей вспомнились те дни. Чувства, тлевшие искорками в сердцах давно расставшихся и потерявших друг друга, тогда, после встречи, обернулись пламенем, а после нескольких тайных свиданий пламя грозило разгореться в пожравший бы обоих костёр. Страсть, казалось, отодвинула дела партийные, обязательства и тревоги. Но Лев Соломонович Верховцев был членом Боевой организации партии и вскоре был схвачен жандармами после убийства министра внутренних дел Сипягина Степаном Балмашёвым[74]. Больше они не виделись. Балмашёв был повешен в Шлиссельбургской крепости[75] в майское светлое утро. Верховцев снова пропал без вести.
— И что ж ваш герой? — наконец отважился нарушить тягостное молчание Лазарь Наумович, скрывая истинное сочувствие за некоторой велеречивостью, испытывая нравственное неудобство и раскаяние после резкой фразы женщины, всегда державшей себя с ним в рамках и бескорыстно разделившей выпавшие невзгоды. — Он жив, надеюсь? Или его постигла участь многих ваших товарищей, бесславно сгинувших в тюрьмах и на каторге?
— Прекратите, — прошептала она, — прошу вас. Народ вспомнит их каждого поимённо. В историю борьбы за свободу их имена впишут навечно…
Но это была уже не та Гертруда Карловна, и голос её звучал неуверенно, тихо и невнятно подбирались слова, она не смела поднять глаз.
— Кто впишет?.. Босяки и люмпены?.. Бродяги и заплечных дел мастера, разграбившие имения, церкви и дворцы?.. Безграмотные крестьяне, ради которых сгинули ваши лучшие светлые умы?.. — Лазарь Наумович не думал юродствовать или упрекать; наслушавшись, он, будто причитая, рассуждал с самим собой. — Историю перепишут, переврут победители, имена праведников забудут, да и праведники ли они? Их обратят в заклятых врагов. О, боже! Всё, как по Библии, как учил Соломон!.. Что народ? Земли, мира, свободы обещанных они не получили и не обретут никогда. Живые авторитеты завладели всем, и это надолго, пока они у власти. Мы, запутавшиеся интеллигенты, лишь марионетки в их руках, жертвы в кровавых их игрищах…
Он смолк, словно очнувшись, поняв, что долго уже говорит с самим собой, Гертруда Карловна, отвернувшись в сторону, его не слушала, думая о своём.
— Плохо вам жилось с папенькой и маменькой в собственном родовом имении?.. Бросили вы их, растеряли товарищей, единственный друг мёртв…
— Мёртв? — подняла на него глаза Гертруда, словно очнувшись от сна. — Я вам этого не говорила.
— Как?
— Он в нашем городе.
— Как?.. Лев?.. Я отказываюсь понимать.
— Если не возражаете, я могу вас с ним познакомить в ближайшие дни.
— Увольте. Увольте, любезная Гертруда Карловна!
— Он даже не калека. Жив, здоров.
— После всего… После того как вы так откровенно раскрылись… Право, вы меня… Право, я не готов. Да и есть ли нужда?
— Нужда есть, — кисло усмехнулась она. — Кстати, он как раз и опровергнет все эпитафии, которые вы только что расточали по душу некоторых товарищей.
Лазарь Наумович в недоумении не смел прервать изменившуюся в лице собеседницу, его глазки метались в гневе, ведь ей не поверили.
— Не вызваны ли ваши исповедальные речи, голубушка, как раз этими обстоятельствами? Если вы так убеждены, то, позвольте узнать какими?
— Я встретила его совершенно случайно в военном комиссариате, куда заглянула проведать знакомую… — не слушала она его.
— В комиссариате?
— Я не сразу его узнала…
— Неудивительно.
— Он тоже прошёл мимо. Простите, но я так выгляжу!
— Все мы…
— Да-да. Он меня окликнул без всякой надежды.
— И что же он? Как он уцелел?
— Он позвал меня… Гражданка, да-да, гражданка, так позвал он меня.
— Вы вся дрожите. Успокойтесь.
72
Г.А. Гершуни (1870–1908) — террорист, один из основателей "боевой организации" партии социал-революционеров, готовил убийство Николая II; тяжело заболев (саркома лёгкого), умер в Париже.
73
Е.Ф. Азеф(1869–1918) — эсер, революционер-провокатор, организовав и успешно проведя ряд терактов, в том числе убийство великого князя Сергея Романова, секретный агент Департамента полиции, выдал полиции множество революционеров, умер в тюрьме Моабит от почечной болезни.
74
С.В. Балмашёв (1881–1902) — российский революционер, родившийся в семье политического ссыльного, народника, учился в Киевском университете, за активное участие в студенческом движении арестовывался, кроме убийства Сипягина планировал с Азефом совершить убийство К.П. Победоносцева — обер-прокурора Святейшего синода, "серого кардинала" правительства Александра III.
75
Крепость Орешек, с 1907 года ставшая каторжной тюрьмой (централом), где содержались многие знаменитые политические заключённые, особенно эсеры и террористы, приговорённые к смерти.